Ю. Петров – Авантюристы, иллюзионисты, фальсификаторы, фальшивомонетчики (страница 7)

Являясь дилетантом во многих науках и искусствах, Казанова, тем не менее, был бесспорным профессионалом (если можно так выразиться) в эротике. Это был мужчина, созданный на радость женщинам. В нем все говорило об изобилии силы, которую не могли уменьшить ни мрачные годы, проведенные им в венецианской и испанских тюрьмах, ни неожиданные переезды из сицилианской жары в русские морозы, ни дюжина уколов шпагой, ни даже четырехкратный сифилис. Целую четверть века Казанова оставался легендарным господином «Всегда готов» из итальянских комедий и до сорока лет не знал о позорном фиаско в постели.

Казанова, вечно изменчивый, всегда оставался неизменным в своей страсти к женщинам, ради которых он готов был пойти на все. Подобные авантюры воспламеняли его фантазию, а вожделения его постоянно стремились навстречу неизвестному. Нигде и никогда он не мог хорошо себя чувствовать без женщин, для него мир без них — не мир. Для Казановы слово «воздержание» означало — «тупость и скука». Не удивительно поэтому, что при таком аппетите качество избираемых им женщин не всегда было на высоте. Чтобы стать его возлюбленной, совсем не обязательно было быть умной, соблазнительной, благовоспитанной или целомудренной. Для Казановы было достаточно одного того, что это женщина, vagina, противоположный пол, созданный для того лишь, чтобы удовлетворить его чувственность. Поэтому коллекция его избранниц весьма разнообразна. Здесь и знатные женщины, закутанные в шелка, и проститутки из матросских кабаков. Эротика Казановы была невыбирающей, со всеми ее яркими контрастами. Чудовищное привлекало его не менее обыденного. Однако эта эротика никогда не выходила за пределы естественного влечения.

Казанова твердо придерживался границ пола, а все его извращения находились в границах мира женщин.

Пылкость Казановы не знала границ, и именно она давала ему непобедимую власть над женщинами. Инстинктивно они чувствовали в нем горящего человека-зверя, непохожего на других мужчин, торопливых, женатых и ленивых, и отдавались ему, потому что он весь отдавался им — всем женщинам, другому полюсу, его противоположности. Для Казановы высшей точкой наслаждения было видеть женщину улыбающейся, счастливой и приятно пораженной.

Каждая женщина, которая была с ним, инстинктивно чувствовала, что он немыслим в роли мужа: Поэтому, хотя он покидал каждую, ни одна не хотела, чтобы он был другим. Пылкость Казановы не вызывала ни гибели женщин, ни их отчаяния. Все они возвращались невредимыми к своей обыденной жизни, к мужьям и прежним любовникам, т. к. эротика Казановы концентрировалась лишь в ткани тела, а не души. Казанова был гениальным мастером эпизодов в любовной игре. По словам С. Цвейга, «полнота… изумлений перед его физическими подвигами заставили наш мир, регистрирующий только рекорды и редко измеряющий душевную силу, возвести Джиакомо Казанову в символ фаллического триумфа и украсить его драгоценнейшим венком славы, — сделав его имя поговоркой. Казанова на немецком и других европейских языках значит — неотразимый рыцарь, пожиратель женщин, мастер соблазна» (Цвейг С., Казанова. — М., Книга, 1991, с. 273).

Однако, наслаждаясь жизнью, Казанова забыл о старости, с приходом которой закончились его триумфы. Все чаще он стал впутываться в аферы с поддельными векселями и фальшивыми банкнотами, все реже его стали принимать при княжеских дворах. Из Вены, Мадрида и Парижа его выселили, из Варшавы выгнали как преступника, из Лондона он был вынужден бежать за несколько часов до ареста, а в Барселоне Казанова сорок дней провел в тюрьме. Женщины также оставили своего кумира. Он был им больше не нужен без своей красоты, сверхмужественной силы, потенции и денег. И вот он, постаревший Казанова, становится шпионом инквизиции, мошенником и нищим.

Последние годы своей жизни Казанова провел в Дуксе, где был библиотекарем графа Вильдштейна. Здесь же он написал свои знаменитые на весь мир мемуары, большая часть которых — 12 томов, изданных впервые в Париже, — переведена на многие языки, в том числе и на русский (Спб., 1895). В них с исключительной яркостью обрисована картина жизни высших слоев общества Западной Европы в XVIII столетии.

Мы предлагаем вниманию наших читателей несколько отрывков из «Записок Джиакомо Казановы о его пребывании в России» (1765–1766), которые были подготовлены и опубликованы на русском языке в журнале «Русская старина» в 1874 году Д. Д. Рябининым. Эти Записки обладают несомненными достоинствами: в них есть меткие характеристики некоторых явлений русской жизни и живая обрисовка отдельных личностей.

Въезд в Россию и приключение на границе. — Прибытие в Митаву. — Герцог Бирон и бал у него. — Знакомство в Риге с его сыном Карлом. — Приезд в Петербург. — Французы-гувернеры из лакеев.

(Казанова ехал в Россию из Англии через Пруссию, где представлялся королю Фридриху II, который обошелся с ним несколько небрежно. Авантюрист, поистратившийся в Лондоне, не мог поправить в Берлине своих расстроенных дел, почему продолжал путешествие весьма скромно и налегке; при въезде же в варварскую Московию, «страну гостеприимства и подобострастия», путешественник вдруг оперяется и принимает вид большого барина):

«…Прусский фельдмаршал Левальд, кенигсбергский губернатор, к которому я имел рекомендательное письмо, при прощальном моем посещении дал мне такое же письмо в Ригу на имя г. Воейкова. До сих пор я ехал в публичном экипаже; но перед въездом в русскую империю почувствовал, что мне следует появиться там в виде знатного господина, и потому нанял себе четвероместную карету, шестернею. На границе какой-то незнакомец останавливает мой экипаж, приглашая меня оплатить пошлинами ввозимые мною товары. Я ему отвечаю словами греческого мудреца (увы! на этот раз вполне подходящими ко мне): «все мое со мною». Но он все-таки настаивает на требовании вскрыть мои чемоданы. Я приказываю кучеру погонять вперед; незнакомец не пускает, и мой кучер, полагая, что мы имеем дело с таможенным досмотрщиком, не смеет трогаться далее. Тогда я выскакиваю из кареты с пистолетом в одной руке и с тростью в другой. Незнакомец угадывает мои намерения и пускается бежать со всех ног. Со мною был слуга, родом из Лотарингии, не сдвинувшийся с места в продолжении всей этой сцены, несмотря на горячие мои внушения. Увидя, что дело кончилось, он мне сказал:

— «Я хотел предоставить вам, сударь, всю честь победы, которую вы одержали».

Мой въезд в Митаву произвел впечатление. Содержатели гостиниц почтительно мне кланялись, как бы приглашая остановиться у них. Кучер привез меня прямо в великолепный отель, насупротив герцогского дворца. После расплаты с кучером у меня осталось на лицо всего три червонца!

На другой день утром я представился камергеру Кейзерлингу с письмом барона Трейделя. Г-жа Кейзерлинг оставила меня завтракать. Нам подавала шоколад молодая полька, прехорошенькая собой. Я имел время налюбоваться этой мадонной, которая, с потупленными глазами, с подносом в руке, неподвижно стояла подле меня. Вдруг мне приходит в голову мысль, порядочно шальная в моем положении. Я вынимаю из жилета последние свои три червонца и, отдавая назад выпитую чашку красавице, ловко опускаю их на ее поднос. После завтрака г. Кейзерлинг уехал и, возвратясь, сказал, что видел герцогиню курляндскую, которая приглашает меня на бал нынешнего вечера. Это приглашение смутило меня; я вежливо отклонил его, сославшись на неимение зимнего костюма. В самом деле, тогда наступил уже октябрь, а у меня было только тафтяное платье.

Когда я воротился в гостиницу, хозяйка доложила, что в соседней зале ожидает меня один из камергеров его светлости герцога. Он имел поручение передать мне, что герцогский бал будет маскированный и что, следовательно, мне будет нетрудно найти себе костюм у торговцев. Вдобавок он сказал, что хотя первоначально бал назначался быть парадным, но это условие изменено ввиду того, что один именитый иностранец, приехавший накануне, не получил еще своего багажа. Затем камергер удалился, отвесив множество поклонов.

Невеселое было мое положение: как найти способ отделаться от посещения бала, по которому даже распоряжения изменены ради моей особы? Я ломал себе голову, как бы приискать выход из этого затруднения; но тут явился ко мне еврейский торгаш с предложением разменять на червонцы (дукаты) прусское золото, которое могло быть у меня.

— У меня нет ни одного фридрихсдора.

— По крайней мере, есть у вас несколько флоринов?

— Ни того, ни другого нет.

— Ну, так у вас должны быть гинеи, потому что вы, говорят, приехали сюда из Англии?

— И этой монеты я не имею: все мои деньги в дукатах.

— А у вас их изрядное количество, не правда ли?

Мой торгаш произнес эти последние слова с улыбкой, которая сперва заставила меня подумать, что ему известно истинное содержание моего кошелька. Но жид тотчас же продолжал:

— Я знаю, что вы расходуете их бережно и что при такой манере несколько сотен, которые у вас могут быть, вам здесь ненадолго хватит. Я имею надобность в четырехстах рублях на Петербург: не хотите ли доставить мне переводной билет на эту сумму за двести дукатов?

Я немедленно согласился и дал ему переводное письмо на греческого банкира Димитрия Папа-нельполо. Доверчивая обязательность жидка послужила мне единственно вследствие подарка мною трех червонцев молодой горничной. Таким образом, нет ничего на свете легче и в то же время труднее, как добывать деньги. Все зависит от приемов, с какими возьмешься за дело, да от прихоти счастья. Не будь с моей стороны хвастливо щедрой выходки, я остался бы без гроша в кармане.