Ю. Несбё – Выстрел милосердия (страница 33)

Кристиан погладил её по щеке:

— Дорогая моя, как ты можешь быть настолько бесстыдно распущенной?

— А ты?

— О, но я хотя бы стыжусь.

— Потому что ты женат, вот и все. Но будь ты холост, как я, ты бы упивался своими победами, а я была бы просто зарубкой на спинке твоей кровати. Не отпирайся.

— Я и не отпираюсь, Мэрион.

— Меня зовут не Мэрион!

— Нет, ты Мэрион. Моя Мэрион — только моя. — Кристиан встал и начал натягивать одежду. — Привет ему не передавай.

Она подалась навстречу его прощальному поцелую, и по её телу разлилось тепло, которое, как она пыталась убедить себя, не было лишь её собственной любовью. Она решила, что первой прервет поцелуй, но он, как обычно, опередил её.

Когда Кристиан вышел из номера, Теа набрала сообщение, что уже спускается, подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу, на черную крышу машины Антона.

Сцен у неё было немного, строго говоря, их можно было бы втиснуть в пару съемочных дней. Но Антон намеренно разбросал их по производственному графику, чтобы ей приходилось чаще приезжать в Осло и они могли проводить больше времени вместе. Её это устраивало: ей платили за каждый съемочный день, а не за сцену. Кроме того, Антон лично позаботился о том, чтобы отель у неё был классом выше, чем у остальных приезжих актеров. Лишь однажды, ещё ребенком-актрисой, вместе с матерью ей пришлось жить в пансионе отца Кристиана — пресловутом пансионе Боэнга, где ради туалета или душа нужно было выходить в общий коридор. Ещё один плюс разнесенных по графику дней состоял в том, что и Кристиану было проще встречаться с ней, не вызывая подозрений на домашнем фронте.

Теа пошла в ванную и обтерлась мочалкой.

С Антоном у них был заведен привычный порядок: они ехали на Грефсенколлен и парковались в тупике лесной дорожки, откуда открывался вид на Осло и где их никто не тревожил. Секс у них случался не всегда, но она все равно воспользовалась ручным душем, чтобы вымыть из себя Кристиана.

— Ты чертовски охренительно выглядела на сегодняшних дейлизах, — сказал Антон, глядя в зеркало заднего вида, пока они ждали зеленый сигнал светофора.

Это был его дежурный комплимент — будто сказать, что она хорошо выглядит вживую, здесь и сейчас, было бы слишком лично. Впрочем, её это устраивало: в конце концов, куда важнее было то, как она смотрелась в кадре.

— Спасибо, — отозвалась она, глядя на Спайкерсуппу — площадь между Стортингом и Национальным театром, где как раз убирали временные торговые ряды недавней рождественской ярмарки. Она заметила, как через дорогу перебежало что-то мелкое — должно быть, крыса.

— Были бы все такими, как ты, — вздохнул он. — Один из пилотов — у него даже слов не было — повернулся к камере так, что в его солнцезащитных очках отразилась половина съемочной группы. Скрипт, само собой, заметила это лишь тогда, когда мы уже переставили свет для следующей сцены. Как же меня задолбали любители.

— Зеленый, — подсказала она.

Он оторвал взгляд от зеркала и нажал на газ. Пристроился за фургоном, после чего снова глянул в зеркало, под которым покачивалась моделька самолета.

— Что ты там высматриваешь?

— Тут черная «тесла», она едет за нами последние несколько раз.

— В этом городе половина автопарка — черные «теслы», Антон. А остальная половина — белые.

— Верно, но...

— Но ты думаешь, твоя жена наняла частного детектива?

— Я же сказал, ей абсолютно плевать.

— Так о чем ты тогда беспокоишься?

Антон вздохнул:

— Теа, мне опять нужно все объяснять?

— Ах да, ты про эти штучки про «уважение на рабочем месте[39]» (respect in the workplace).

— Это не штучки, Теа, это суровая реальность наших дней.

«Наших дней», — подумала она. Словно новые правила кинопроизводства, защищающие подчиненных — как правило, женщин — от злоупотребления властью, были временным явлением, данью моде, которую мужчинам вроде него нужно было просто переждать, пока она не уляжется. Правила были довольно размытыми, но суть сводилась примерно к следующему: если ты хочешь перепихнуться с кем-то, кто ниже тебя по иерархии, тебе сначала нужно вежливо спросить разрешения у тех, кто стоит выше тебя, прежде чем ты сможешь — не нарушая чужих границ — предложить это тому, кого хочешь трахнуть.

— Ты знаешь, что продюсеры сделают со мной, если узнают, чем мы с тобой занимаемся? — спросил Антон, мрачно и медленно покачав головой, будто объяснял последствия глобального потепления.

— На твоем месте я бы так не переживала, Антон.

— Да ну?

— Они не узнают.

— Вполне могут, если мы...

— В том смысле, что они не хотят этого знать, Антон. Что, по-твоему, станет с бюджетом, если им придется уволить режиссера и искать нового прямо посреди съемок? Они прекрасно понимают, что траходром в условиях неравенства сил неизбежен, так что настраивают свои радары повыше, чтобы такие, как мы, могли проскочить под ними.

— Как бы то ни было, повтори ещё раз, что никто не знает про нас с тобой?

— Никто-не-знает-про-нас-с-тобой, милый.

Антон Вам ничего не ответил, но нижняя губа у него отвисла, будто снежный карниз. Теа время от времени размышляла, задевает ли его мысль о том, что она умнее его. Ведь она полагала, что ума понять это ему по крайней мере хватало. К счастью для них обоих, его позиция власти не делала её превосходство в уме угрожающим для него или неловким для неё. Антону не приходилось ломать голову и пробивать себе дорогу из последних сил. По правде говоря, он почти достиг цели в тот самый миг, когда родился в семье состоятельных художников, вращавшейся внутри круга, распределявшего между своими государственные субсидии на кино. Он с молоком матери впитал, как лавировать в этих водах, как балансировать высокое искусство и коммерцию. Он держался с той непринужденной спесью, какая свойственна людям, которые любой успех приписывают исключительно себе, а любую неудачу — несостоятельности других или чистому невезению.

К тому же Антон Вам был беспощаден. Если за грандиозными, самовлюбленными жестами Кристиана скрывался великовозрастный, эгоцентричный пацан с легким нравом, умением радовать других и способностью мучиться совестью, то Антон Вам был человеком без тени самоиронии, в совершенстве владевшим искусством сарказма, чтобы принижать окружающих. И словесными пощечинами дело не ограничивалось. Все знали историю о том, как в первый день съемок ему принесли тепловатый кофе: он тут же уволил принесшего его ассистента продюсера, а позже хвастался, что это держало всю съемочную группу в напряжении до самого конца производства.

Короче говоря, в Антоне Ваме было столько отталкивающего, что роль-другая казалась ей вполне справедливой платой за то, чтобы позволять ему себя трахать. Весь свой актерский талант она вкладывала в оргазмы, и пока это удовлетворяло режиссера, её не мучили ни угрызения совести, ни моральные терзания.

— Пропала, — сказал Антон, снова глянув в зеркало. — Может, это полиция была.

— Какой же ты все-таки милый. Если они подозревают, что ты уже убил одну актрису, с которой работал, ты думаешь, они позволили бы тебе просто так укатить со мной?

— Да ладно, я понял, — раздраженно буркнул Антон. — Я просто на взводе, ясно? Мы выбиваемся из графика и... ну да, тут ещё полиция нарисовалась, вот фокус и сбивается.

— Да? У кого же?

— Есть кое-кто, кто мог желать Дейлу и Фелиции смерти. Если не сейчас, то тогда, когда они крутились в кинотусовке.

Они поднялись на возвышенность над центром города, по обе стороны петляющей обледенелой дороги стоял густой лес.

— Ты сказал об этом полиции? — спросила Теа.

— Они не спрашивали. Вернее, я не дал им времени спросить.

— Потому что... ты кого-то подозреваешь?

— Может быть.

Антон свернул на заброшенный съезд.

— Кого?

— Я ведь толком ничего не знаю. Слушай, я не хочу, чтобы ты нервничала перед съемками.

Теа кивнула. Антон принадлежал к той буржуазной прослойке, которая настолько уверена в своем социальном статусе, что позволяла себе просторечные окончания на «-а» и хипповские замашки[40]. Это лишь подчеркивало, что им, — в отличие от тех, кто разбогател недавно, в первом поколении, — незачем лезть из кожи вон, хотя на деле это не делало их свободнее, лишь чуть утонченнее.

— Думаю, тебе тоже не стоит об этом переживать, — сказала она. — Один из немногих плюсов того, что я плохая актриса, заключается в том, что внешние обстоятельства мало влияют на твою игру.

— Ты не плохая актриса, Теа. Не говори так, от этого ты играешь только хуже.

— Ты сам говорил, что актер без уверенности в себе — как футболист без ног.

— Вот именно!

— Во-первых, это неправда. Во-вторых, мне не хватает не уверенности в себе, а всего лишь таланта. Мы оба знаем, на что я способна, а на что нет, Антон. Именно поэтому ты даешь мне только крошечные роли. Достаточно маленькие, чтобы я ничего не испортила, но в достаточных количествах, чтобы тебе было чем развлечься.

— Какого черта? — фыркнул Антон. — Ты утверждаешь, будто я тебя использую?

— Ну да. Как и я тебя. Но все в порядке. Слушай, уже поздно, и я устала. Так что если мы собираемся перепихнуться, давай сделаем это прямо сейчас?

Она увидела, как дернулся его кадык, и поняла, что на корню задушила все его возможное желание. В этом и заключалась цель: Теа была не вполне уверена, что ей удалось до конца вымыть из себя Кристиана.