Ю. Несбё – Дом ночи (страница 12)

— Мальчишка врет! — рявкнул Макклелланд.

Мы вернулись в полицейский участок, где меня снова заперли в комнате с мягкими стенами, пока они разговаривали по ту сторону стекла. Из-за звукоизоляции я поначалу ничего не слышал: видел только, как Макклелланд сердито расхаживает взад-вперед с разъяренным лицом, а Дейл спокойно сидит на стуле. Но затем я понажимал какие-то кнопки на панели на столе, и их голоса внезапно полились из динамиков в стенах.

— Все в один голос твердят, что он возмутитель спокойствия, — продолжал Макклелланд, ударив кулаком по ладони. — А у меня четверо обезумевших от горя родителей и весь город, который не понимает, почему мы топчемся на месте. И все потому, что этот мелкий хулиган не желает говорить правду. Что мне с ним делать? Он слишком мал, чтобы я упек его за решетку, как следовало бы, а пытки... ну, у нас это не принято.

— Детектор лжи показал, что насчет Иму Йонассона он говорит правду, — заметил Дейл. — Точнее, он сам верит, что говорит правду. Если только...

— Если только что?

— Если только в лице Ричарда Элауведа мы не имеем дело с законченным психопатом. — Они оба обернулись и посмотрели на меня, и мне стоило огромных усилий не выдать себя и сделать вид, будто я ничего не слышу. — Психопаты способны обвести вокруг пальца даже самый совершенный детектор лжи, — добавил Дейл.

— Если хочешь знать мое мнение, Дейл, перед нами закоренелый, бессовестный подонок самого дурного толка, — медленно кивнул Макклелланд. — Из тех, от кого общество нужно защищать.

— Возможно, — проговорил Дейл, поглаживая подбородок. — Не мог бы ты рассказать мне об этом Йонассоне подробнее?

— Об Иму Йонассоне? Я слышал всего пару историй. Знаю, что его родители погибли в огне, там произошло что-то дурное, и этот паренек притащил зло сюда.

— Он ничего сюда не тащил! — крикнул я, но они, разумеется, ничего не услышали.

— Его отправили в исправительное заведение, — продолжал Макклелланд. — Насколько мне известно, с тех пор его здесь никто не видел и о нем не слышал. Наша проблема — не Иму Йонассон, а этот негодяй Ричард Элаувед. Есть идеи, что нам с ним делать, Дейл?

— Отправить его туда, где у него будет время подумать и раскаяться. Пара недель, может, месяцев должны сделать свое дело.

— И куда же именно?

— Ты только что сам об этом сказал.

— Я? — Макклелланд нахмурился, затем лицо его озарилось догадкой. — А-а!

Я сидел и слушал, как Макклелланд позвонил Дженни и Фрэнку и сообщил об «экстренной мере», как они это назвали, попросив привезти одежду, туалетные принадлежности и все остальное, что может понадобиться мне для короткого или более долгого пребывания в исправительном заведении.

Пейзаж за окном машины состоял из плоских топей, болот и деревьев. В основном деревьев. Целые бесконечные леса. За рулем сидел Фрэнк, а Дженни устроилась на заднем сиденье. Причина, по которой меня пересадили на переднее сиденье, вслух не называлась, но догадаться было несложно. Когда везешь приемного сына в исправительное учреждение в самую глухомань, разрешаешь ему сидеть где угодно — прямо как смертнику перед казнью, которому позволено выбрать последнее блюдо. Мы ехали уже три часа, и, по словам Дженни, оставалось еще столько же.

Фрэнк тихо подпевал музыке из кассетного магнитофона.

Take me home, country roads, to the place I belong.[2]

Как будто я действительно принадлежал тому месту, куда мы направлялись.

— Это не тюрьма, — уверял Фрэнка и Дженни Макклелланд.

— Да это самая настоящая тюрьма! — воскликнула Карен, когда я рассказал ей, куда меня отправляют.

— Год пролетит быстро, — пыталась утешить меня Дженни.

— Да это целая вечность! — возмутилась Карен. — А ты ведь даже ничего не сделал!

Она пообещала навещать меня и даже обняла на школьном дворе на глазах у Оскара-младшего и остальных. И хотя к горлу подступили слезы, я сдержался, чтобы не доставить им этого удовольствия. Никто в классе, даже мисс Бердсонг, не проронил ни слова, и, пожалуй, к лучшему: вряд ли они сказали бы мне хоть что-то доброе. По их вытаращенным физиономиям было видно, с каким облегчением они от меня избавляются. Потому что теперь они по-настоящему меня боялись. Хоть какое-то утешение.

— Что означает слово «дедукция»? — спросил я.

— Дедукция... — Фрэнк задумался. На размышления у него ушел целый куплет песни. Что ж, мы никуда не торопились. Времени у нас было навалом. Слишком много времени. — Дедукция — это метод логики. Ты приходишь к решению, отсекая все невозможное. То, что остается, и есть возможное. А если остается всего один вариант, значит, это и есть ответ. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, глядя в окно. Я сообразил, что это означало: отбросить вероятность того, что кого-то сожрал телефон или кто-то превратился в насекомое. После этого остается лжец, который, скорее всего, виновен в исчезновении двоих мальчишек. Это было логично. Настолько логично, что я и сам подумал бы точно так же. Если бы собственными глазами не видел, что невозможное на самом деле возможно.

Дженни рассчитала время нашего прибытия минута в минуту — должно быть, потому, что на дороге, унылой прямой линией рассекавшей пейзаж, почти не было движения, перекрестков или ограничений скорости.

— Это здесь? — с сомнением спросил я.

Мы остановились посреди пустоши.

— Похоже на то, — отозвался Фрэнк.

Мы вышли из машины. Небо затянуло тучами, дул ледяной ветер.

— Да, — проговорила Дженни, поеживаясь и обхватив себя руками, глядя на белое, похожее на крепость здание за колючей проволокой. Вокруг не было видно и слышно ни единой живой души. Лишь унылая пустошь, угрюмое строение и ветер, раскачивающий на цепях скрипучую вывеску над воротами. Некоторые буквы выцвели или стерлись от дождя и ветра, но я без труда разобрал надпись.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «РОРРИМ» ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.[3]

Глава 14

Макклелланд не солгал: молодежное исправительное заведение «Роррим» вовсе не было тюрьмой. Ведь те, кто следил за запертыми дверями, звались не надзирателями, а «инспекторами безопасности», а присматривавшие за нами люди именовались «учителями», «мастерами трудового обучения», «руководителями занятий» или «директорами». Отбывание срока здесь величали «попаданием в страховочную сетку общества» — и нам внушали, что мы должны быть за это чертовски благодарны. За нарушение одного из бесчисленных внутренних правил тебя не наказывали — тебя «корректировали» или «лишали привилегий», вроде права выйти на пару часов во двор или не сидеть взаперти в одиночестве. Насколько мне известно, никого не избивали и не наказывали физически, однако о тех, кто терял самообладание, — а при таком скоплении неуравновешенных подростков это, понятное дело, случалось сплошь и рядом, — бережно «заботились». Инструкции запрещали наручники, но тебя запросто могли привязать к чему-нибудь, например к стулу или к койке, — «ради твоей же безопасности», как они выражались. По ночам я часто лежал без сна, слушая доносившиеся из других комнат крики и гадая, не стану ли таким же, если пробуду здесь слишком долго.

Когда приезжали родители или другие родственники, директор охотно водил их по классам, мастерским для тех, кто лучше справлялся с ручным трудом, и спортзалу, где мы выпускали пар и сбрасывали накопившуюся злость. На окнах не было решеток, нигде не маячили ружья или форма. А нам — не заключенным, а «воспитанникам» — даже позволяли носить собственную одежду. Корпуса «Роррима» выглядели столь же уныло, как и окружающий пейзаж, но всегда сверкали чистотой и свежей белой краской, благо уборка и малярные работы входили в число наших главных занятий. Со стороны «Роррим», должно быть, походил на обычную школу-интернат для трудных подростков, но те из нас, кто здесь жил, знали правду.

Мальчиков и девочек на ночь строго разделяли по разным корпусам. За одним исключением: близнецы Виктор и Ванесса Блуменберг. Нам никто ничего не объяснял, но причина лежала на поверхности. Стоило разлучить их дольше чем на час, как оба зверели. Никакие «коррекции» и лишения привилегий их не останавливали, а поскольку близнецы вымахали рослыми и сильными, от этих приступов доставалось и стенам здания, и персоналу. В конце концов директор понял, что единственный выход — пойти по пути наименьшего сопротивления и позволить им жить в одной комнате. И к лучшему: подселять к ним кого-либо еще никто не желал из-за упорного слуха, будто младшего братишку Блуменбергов, которому, по мнению близнецов, доставалось слишком много родительского внимания, они попросту задушили подушкой во сне.

Впрочем, слухов здесь хватало.

Поговаривали, к примеру, будто Ванесса и Виктор вылупились не просто из одного яйца, а из одной половинки яйца. Будто родились они намного раньше срока и были сиамскими близнецами, сросшимися в бедре, — оттого и прихрамывали: он на правую ногу, она на левую. Что мозг у них один на двоих, и потому они часто застывали молча, с остекленевшим взглядом и отвисшими челюстями. Разговаривали они мало, даже друг с другом, но кое-кто утверждал, будто слова им вовсе не нужны: они общаются телепатически.

Скорее всего, все это было чушью.

По крайней мере, я очень надеялся, что это чушь.

Потому что поселили меня именно к близнецам. Меня одного. В остальных комнатах жили по четверо. У нас же расклад выходил двое против одного. Первые несколько недель они со мной не заговаривали и даже не смотрели в мою сторону — словно меня не существовало в природе. Меня это более чем устраивало. Спал я чутко и не спускал глаз с подушек.