Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 35)
Словно по нажатию кнопки, за двадцать четыре часа в лагере возникает новая аристократия. Эфемерные монархи краткого безвременья. Те, кому удалось награбить больше всего. Короли в лучшей одежде и с запасами консервов. Вокруг них тут же собирается армия лакеев.
Естественно, все это мираж, мимолетная иллюзия. Вместе с анархией ей приходит конец, когда на следующее утро появляются освободители.
Первый советский солдат возникает в дверях блока практически незаметно. Это младший офицер. Блондин с загорелым лицом. Пятеро вооруженных бойцов стоят у него за спиной. Среди них девушка – ее вьющиеся волосы выбиваются из-под пилотки. Автоматы у них на груди клацают при каждом твердом шаге.
И снова какофония возгласов и криков, снова слезы на глазах. Скелеты тянут к ним свои исхудалые руки, приветствуют дрожащими голосами.
Офицер останавливается посреди зала. Он глядит по сторонам, шокированный зрелищем, какое блок А являет человеческому взору. Проходя по рядам, он останавливается возле коек. Содрогается всем телом.
Сотни узников говорят одновременно. К освободителям летят приветствия и мольбы на венгерском, немецком, идише и славянских языках.
С застывшими лицами советские солдаты озирают пристанище смерти. Их первый порыв, первое движение:
– Проклятые звери, – сквозь зубы шепчет офицер, сжимая кулаки. Его лицо искажено от ненависти.
– Те, кто это устроил, не заслуживают милосердия! Нет и нет!
Его товарищи кивают. Ненависть к фашистским врагам, которых они преследовали через три страны, закипает в них с новой силой. Они стискивают пальцами приклады автоматов.
Девушка подходит к лежачим, прохладной рукой гладит по щекам и лбам. Она не боится заразы.
Офицер обращается к нам; переводчик повторяет его речь на немецком. Он объявляет, что через несколько часов вместе с солдатами в лагерь придут медицинские подразделения. Мы все немедленно получим необходимую помощь.
– Смерть фашистам! Да здравствует свобода!
Так он завершает свое по-солдатски короткое обращение.
Два часа спустя медики действительно прибывают: целый эскадрон врачей, санитаров и медсестер. Фракаш правильно предположил, что они сразу установят карантин. Больше никаких самовольных уходов домой. Позднее немки, которых спешно присылают в лагерь, принимаются за уборку и готовку. Мэр Глушицы получает приказ обеспечивать ежедневные поставки молока, яиц, муки и мяса.
Три дня спустя тех, кто переболел тифом, переводят в здание школы, превращенное в полевой госпиталь. Немецкие женщины-доктора, которых где-то удалось отыскать, суетятся между нами, стуча зубами от осознания своей вины. Правда, помогают они мало.
Я оказываюсь в четвертом «Б» классе начальной школы в Глушице: в настоящем раю с чистым постельным бельем, пижамой, вкусной едой, лекарствами, книгами и газетами…
На длинном столе в центре комнаты стоит букет полевых цветов. Весна льет золотые солнечные лучи в три широких окна. По улице неустанно, днем и ночью, движутся люди, артиллерия, танки, мотоциклы, машины и конные повозки. Земля содрогается под весом тягачей, перевозящих «катюши» – ракетные установки.
Советская артиллерия, кавалерия, пехота, механизированные подразделения. Польские войска, чешские партизаны в желтых блузах, вооруженная народная милиция с красными нарукавными повязками. Провозвестники свободы.
Мы больше не в Германии, и это тоже счастье. Силезия стала частью Польши. Ее города и села возвращают себе польские названия.
Свобода…
Журналисты и репортеры прибывают из Праги, Варшавы, Вроцлава, даже из Будапешта. Фотокорреспонденты суетятся повсюду, делегации составляют доклады и занимаются организационными вопросами. Мы узнаем подробности осады венгерской столицы, героических боев за Белград, библейской агонии Варшавы, падения Берлина – города в руинах.
Словно инопланетяне, мы смотрим на этих людей, прибывших из внешнего мира, на этих невероятных любимчиков судьбы, которым повезло никогда не носить полосатые робы. У них есть имена и фамилии, обручальные кольца блестят на их пальцах, их не одолевают вши. Они – марсиане из вселенной вне колючей проволоки.
Седовласая русская медсестра, товарищ Татьяна, руководит полевым госпиталем. Она вся доброта и внимание. Обращается ко мне на русском, я отвечаю на сербском. Каким-то образом мы понимаем друг друга.
У меня опять поднимается температура. Радость освобождения не прошла для меня даром. Последние события подорвали мои силы. Каждый раз, ставя мне градусник, сестра Татьяна качает головой. Она кормит меня кашей – белой, желтой, розовой, – приносит микстуры. В ее терпеливой мудрой улыбке я вижу вечный материнский образ. Музыкой отдается в ушах слово, которое она произносит особенно часто:
Свобода! Этим словом сестра Татьяна возвращает меня к жизни.
Да, свобода… Свобода повсюду и во всем.
Это она светит мне в глаза с другой стороны улицы, с золоченой вывески деревенской пивной, заросшей паутиной. Свобода улыбается мне звездочками из красной эмали на солдатских фуражках. Свобода стоит и за молчанием, и за оглушительным шумом…
За окном уходит вдаль неровная деревенская улица. Над нескончаемой колонной людей и пушек в солнечное весеннее небо возносится величественная протяжная мелодия:
Они поют.
Послесловие Александра Брюнера, племянника Йожефа Дебрецени (Брюнера)
Спустя несколько дней после того, как Йожефа Дебрецени угнали в Освенцим, его отец Фабиан написал свое последнее письмо (оно было направлено знакомому-нееврею и сейчас хранится в Мемориальном музее Холокоста в США). В этой прощальной записке, оплакивая разрушение семьи, он выразил надежду, что «кто-нибудь узнает, что случилось с ними…», и подытожил: «возможно, через час за мной придут». Фабиан, его жена Сидония и жена Йожефа Ленка были убиты. Однако спасшийся Йожеф исполнил последнее желание своего отца, когда в 1950 году впервые опубликовал свой «Холодный крематорий». Позже один комментатор назвал эту книгу «самым суровым и беспощадным обвинением в адрес нацизма, когда-либо написанным». В литературных произведениях Йожефа исторические события обрели человеческие голоса.
В стихотворении «Я говорю со своим отцом» Йожеф спрашивает: «Где кровавое возмездие? Разве небеса не бушуют? Кто за них отомстит?» Он был пугающе прозорливым, предвидя дьявольские ухищрения, с помощью которых Холокост мог быть «нормализован», вместо того, чтобы его признали уникальным преступлением, когда современное промышленно развитое государство стремилось – и в значительной степени преуспело в Европе – уничтожить целый народ. Он знал, что для евреев есть «до» и «после», и ничто уже никогда не будет «нормальным».
Он инстинктивно понял, что преступники попытаются скрыться, переодевшись в новую «униформу», и что после первого всемирного возмущения злодеяниями, совершенными во время Второй мировой войны, последуют попытки отрицать специфику и чудовищность геноцида против еврейского народа. В последующие десятилетия он боролся против все более коварных способов искажения памяти о Холокосте.
Мой дядя Йожеф похоронен в Белграде. Надгробие венчает бронзовый феникс, созданный его другом и товарищем, пережившим Холокост, Нандором Глидом, прославившимся своими работами в Яд Вашем, Дахау и Маутхаузене. «Холодный крематорий», словно мифологический феникс, сегодня восстающий из пепла, свидетельствует и предостерегает грядущие поколения.
Я глубоко благодарен своему отцу Мирко Брюнеру, младшему брату Йожефа, за то, что он зажег во мне искру, позволившую сделать этот «утраченный» шедевр широко доступным для потомков.