Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 90)

Любопытно, что агрессивно настроенные люди начали изучать все эти премудрости серьезно в то время, как те, кто был настроен мирно и не собирался никого обижать, с отвращением смотрели на всю эту комедию.

Сидеть в подвале мы не любили. В нем было темно и душно, словно в тюремной камере. Оказавшись в нем впервые, мы сразу же осмотрелись, думая о том, как можно из него в случае чего выбраться. Да и удастся ли нам отсюда сбежать? Разве что через запасной выход. Но есть ли здесь вообще запасной выход, а если есть, то где именно? Я сразу же спросил об этом коменданта, который показал на кирки, которыми, в случае необходимости, можно будет пробить дыру в стене. Я не очень-то верил в спасительность запасного выхода, а тем более в добрые чувства домовладельца. Будапештский домовладелец скорее согласится на то, чтобы в подвале его дома заживо было погребено пятьдесят жителей, чем истратить несколько сот пенге на оборудование запасного выхода из бомбоубежища.

Как только звучала команда «Отбой», мы почти бегом бросались к выходу, стараясь поскорее выйти на свежий воздух. Я говорю «мы», так как нас было много. Я уже упоминал о том, что население по отношению к войне делилось на две категории, и, нужно сказать, число беспрекословных ее сторонников день ото дня уменьшалось.

Однажды вечером, часов в одиннадцать, неожиданно началась бомбежка города. Случилось это в сентябре сорок второго года. Мы с женой уже спали. Случайно я проснулся и, подойдя к окну, открыл его. И как раз в этот момент завыла сирена. Жена так крепко заснула, что я с трудом разбудил ее. Мы слышали звуки взрывов. Сомнений не могло быть: бомбежка. Одевшись, мы спустились в подвал.

Однако наша противовоздушная оборона допустила промах: сирены, возвещающие воздушную тревогу, завыли почти одновременно со взрывами бомб.

Через неделю бомбардировка повторилась. Затем наступило довольно длительное затишье.

Во время воздушных налетов сирена ужасно пугала меня. Я с облегчением вздыхал, когда она умолкала, даже если вслед за этим следовала бомбежка. По вечерам мы со страхом ложились спать. Но вскоре почувствовали такую усталость от этого страха, что стали засыпать как убитые.

Война продолжалась. Как долго она будет длиться, трудно было предполагать. Все остальное о ней было известно довольно точно. Уже после прихода Гитлера к власти стало ясно, что будет война. Для меня лично фашисты олицетворяли войну. О том, что война не заставит себя долго ждать, стало понятно сразу же после мюнхенского сговора. Не было сомнений и в том, что хортистская Венгрия примет участие в войне на стороне гитлеровской Германии. Было ясно и то, что Германия все равно проиграет войну, несмотря на свои временные успехи. Можно было предположить, что гитлеровцы одолеют Польшу, Францию, Сербию, но им не удастся победить три такие огромные державы, как Россия, Англия и Америка. А германо-советский пакт о ненападении следовало рассматривать лишь как своеобразный политический шаг.

Заранее можно было предположить, что виновники развязывания войны, почувствовав, что их карта бита и приближается время, когда их привлекут к ответственности, в страхе натворят много бед.

Начиная с 19 марта 1944 года нам стала угрожать двойная опасность: бомбардировки и преследование евреев в стране…

Бомбардировки мне казались не самой главной опасностью — от них хоть как-то можно защититься. Но преследования евреев — а моя жена была еврейкой — наводили настоящий ужас: тут прятаться-то было некуда.

Мы с женой несколько раз уезжали в деревню, потом возвращались в Пешт. Конец войны я застал в столице.

В Пеште мы с женой пережили и период бомбардировки английской и американской авиации.

Я сильно страдал от вынужденной бездеятельности. Окружение наше было абсолютно чуждо нам с женой. Приходилось молча выслушивать глупую болтовню о гитлеровской победе. Мы читали газеты, слушали по радио ложь о том, что немцы всегда побеждали, побеждают и будут побеждать, а сейчас идет упорная оборона с целью оторваться от противника и обречь его на поражение. И все же конец войны медленно, но приближался.

В апреле начались сильные бомбардировки города. Часто в подвал приходилось спускаться не только днем, но и ночью. Как только раздавался рев сирены, мы бежали под землю, чтобы только не слышать этого воя сирены. Днем мы забирали с собой чемоданы, а ночью хватали одежду и мчались в подвал…

Однажды я забыл в подвале свои часы, и мне пришлось спуститься за ними тогда, когда не было никакого воздушного нападения. Каким же ужасным выглядел тогда подвал: он был похож на черную крохотную подземную дыру, о которой я читал в детстве в какой-то страшной сказке.

Последние два месяца войны я перенес с трудом, с болью реагируя на каждое соприкосновение с действительностью.

Осада Будапешта началась в ночь под рождество, свои заметки об этом периоде, вернее, о своей жизни в подвале я начал лишь второго января. Я и сам точно не знаю, зачем я написал их. Занося на бумагу свои мысли, я преследовал одну-единственную цель: пусть их прочтут те счастливые люди, которые находились далеко от ужасов войны и знали о ней в самых общих чертах, только из газет, а позже, быть может, прочли из книг. Из этих моих записок они узнают о повседневной жизни тех, кто томился в дни осады города в подвалах.

Вторник, 2 января

Сегодня я спал в подвале. Спал хорошо. Жена ночевала на первом этаже в квартире привратницы, которая ужасно боялась самолетов и тоже переселилась в подвал, уступив свою кровать моей жене.

Вчерашний вечер был ужасно скучным. Вот уже целая неделя, как я живу в подвале. Освещение паршивое, так как электрического света нет, холодно. Я не могу ничем заниматься, даже читать и то не могу…

Спать я лег в десятом часу и быстро заснул. Несколько беспокоило меня то, что жена осталась в доме. Но я напрасно пытался убедить ее спуститься в подвал: она упрямо твердила, что здесь ей будет гораздо хуже, чем в доме.

Проснувшись утром, я поднялся к жене. К нам зашла Илонка. Она живет с нами в одной квартире и ночь провела на третьем этаже. Она еврейка, а чтобы скрыть это, живет по поддельным документам. Илонка рассказала нам, что очень боится К., жена которого узнала ее и сказала: «Я очень хорошо знаю эту женщину, видела ее в Печи, она еврейка». С тех пор Илонка живет в страхе. Лицо ее бледно и опухло от слез.

— Мы что-нибудь придумаем, — пытаюсь я ее успокоить.

— А муж К. — дезертир! — своеобразным манером утешает Илонку жена.

Вдруг мы услышали сильный взрыв, сопровождаемый звоном разбитого стекла и падением каких-то вещей. Все потонуло в густом облаке пыли. Казалось, обрушился весь дом. Услышав грохот взрыва, я бросаюсь на пол. Илонка — рядом со мной. На этот раз пронесло. Лишь в наш дом угодила бомба, срезав угол крыши. Большинство стекол в окнах вылетело от взрывной волны. Во дворе полно обломков кирпича, черепицы, битого стекла, обломков дерева.

Я поднялся в квартиру, чтобы посмотреть, уцелела ли она. Квартира цела, только вылетели оконные стекла в кухне и в прихожей. Бомба, угодившая в наш дом, была, видимо, небольшой. Это и спасло нас.

Под вечер у меня заболела рука. Только сейчас я заметил на ней маленькую рану. Так я оказался единственным пострадавшим в этот раз.

Я рассчитывал, что осада города будет продолжаться не более двух-трех дней, но события развиваются не так быстро. Сидеть же в подвале стало совсем невмоготу. И не столько из-за страха, сколько просто из-за злости. Меня раздражают окружающие. Чуть ли не всех их я считаю пособниками войны. Ведь все они хотят, чтобы победили гитлеровцы. Я уже пробовал поговорить кое с кем из них. Разумеется, очень осторожно и дипломатично. Пользы от этих разговоров никакой. Они молча слушают меня или даже соглашаются кое с какими моими доводами, а когда разговаривают между собой, поют совершенно другую песню. Все они — жертвы пропаганды. Она обрабатывала их всю жизнь и сделала такими, какие они есть.

Четверг, 4 января

За весь вчерашний день я не написал ни одной строчки, не было никакой возможности.

Сам не знаю, зачем я пишу эти записки. Быть может, только для того, чтобы хоть чем-то занять себя. Раз здесь нет подходящего для меня собеседника, буду марать бумагу. Я пишу, и мне кажется, что я пишу письмо моим друзьям и знакомым, которые уехали за границу…

П. рассказывал, что на улице Императора Вильгельма люди наткнулись на труп лошади, накинулись на него. Остался один скелет.

Вчера утром, когда я сидел в подвале, раздался громадной силы взрыв. Казалось, рушится весь мир. Стены заходили ходуном, в воздухе запахло пылью. Я подумал, что это уже конец: обвалился дом, подвал, а нас засыпало обломками. Оказалось, что недалеко от нас взорвалась крупная бомба.

Пятница, 5 января

Завтра вечером будет две недели, как началась осада города. Началась она с артиллерийского обстрела, на который мы не обращали внимания, так как эти обстрелы были не особенно опасны. Мы ночевали в квартире…

Вчера утром, выйдя из подвала на улицу, я увидел, как гнали в гетто евреев. Гнали их несколько часов подряд. Охраняли колонну полицейские и вооруженные нилашисты. Таких колонн я видел не одну…

Русские подошли к самому городу. Судьба его решится в течение нескольких дней, самое позднее нескольких недель. И придет возмездие, которого так боятся военные преступники. Неужели они не понимают, что всем им пришел конец? И несмотря на это, они лезут в дома, где живут евреи, глумятся над ними, грабят их имущество, а их самих угоняют в гетто. Этого я не ожидал. И хотя я всегда был настроен несколько пессимистически, однако действительность оказалась ужаснее, чем я ожидал. Не может быть, чтобы они еще надеялись победить. Невозможно. Быть может, они тешат себя тем, что им удастся убежать. Вот они и «играют» друг перед другом.