Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 68)

Утром над рекой стоял туман, мохнатый и серый. Небо постепенно начало светлеть, на противоположном берегу Дуная стали видны силуэты тополей и кустов. Краешек неба на востоке окрасился багрянцем. Туман медленно расходился. Деревья еще казались черными, но такими тонкими, словно были вырезаны из бумаги, и сквозь них чувствовалась чистота неба на горизонте. Умолкли птицы. В этот момент солнце приподняло свою голову и залило золотом воды Дуная. Через широкое окно солнечный свет вливался в комнату.

Ольга имела привычку, проснувшись и открыв глаза, смотреть на это четырехугольное световое пятно, которое светилось, словно экран в кино. Она видела мириады пылинок, танцующих в снопе солнечных лучей. Вдруг затявкала собака, но затявкала по-доброму, не возвещая ничего плохого. Озябнув, Ольга нырнула поглубже под одеяло, сложив на груди озябшие руки. Снова бросила взгляд на световое пятно. Оно уже чуточку сместилось, но стало еще ярче и светлее.

Наконец Ольга вскочила с постели. Сбросила с себя ночную рубашку и протянула руку, чтобы взять комбинацию. Она вошла в зону светового пятна и вдруг почувствовала, словно за ней кто-то подсматривает. Испуганно осмотрелась. Муж продолжал спать. По спине ее пробежал холодок, но руки, грудь, ноги жадно впитывали солнечное тепло. Она чуть-чуть наклоняется вперед, поднимает руки, которые останавливаются на полпути. Она не понимает, что с нею сегодня творится. Тревожно пытается заглянуть в самое себя, но сердце бьется спокойно, легкие, как обычно, вдыхают и выдыхают воздух. Она умылась и оделась. И лишь когда чистила зубы, обратила внимание на то, что желудок у нее как-то сводит. Обычно такое бывает с ней только тогда, когда она чего-нибудь боится. Но чего и кого ей бояться сейчас? Непонятно. И все-таки ее мучает предчувствие какой-то беды.

Войдя в кухню, она собрала вчерашние остатки еды и вынесла их собаке. Та явно проголодалась, но, приученная к дисциплине, проявила выдержку и не подходила к своей миске до тех пор, пока Ольга не отошла от нее. Принявшись за еду, пес время от времени поглядывал на хозяйку и степенно облизывал длинным языком края миски. За время пребывания в этом доме он вырос и превратился в красивую овчарку с блестящей гладкой шерстью. Однако порой он был еще не прочь подурачиться, поиграть, как во времена ушедшего детства: он прыгал, бегал, громко дыша, по двору и топтал цветы.

Ольга охотно осталась бы возле собаки и дальше (сначала она ей не нравилась, а потом она полюбила доброго пса). Однако нужно было спешить в дом. Войдя в комнату, Ольга схватила сумочку, даже не посмотрев, все ли в ней есть, что нужно. На пороге комнаты она запнулась о туфлю мужа, тот проснулся от шума, что-то пробормотал, но Ольга сделала вид, что не слышит его, и, закрыв дверь, помчалась к автобусной остановке.

Неподалеку был виден Дунай, тихий и спокойный. Солнце освещало верхушки тополей. Листва на них была чуть влажной от ночной росы. Начинался день, обычный, как все другие дни. И все-таки было в нем что-то не такое, как всегда.

Когда я вернулась, сделав нужные покупки, муж уже не спал. Он стоял в пижамных штанах, по пояс обнаженный в кухне у электрической плиты и кипятил воду в алюминиевой кастрюльке. Кухню заполняло бульканье кипящей воды.

— Представь себе, — начал Элек, — этот чертов пес опять бегал к соседям.

— Старик сказал?

— Жена его, старуха. Раскричалась, что собака съела яйцо.

— А что мы можем сделать? Почему эта их курица всегда несется под забором?

— Прикидываются бедными и несчастными, а сами получают прекрасную пенсию.

— Почему они не приучат курицу нестись в сарае?

— Я говорил об этом старухе. Она так раскричалась, что я испугался, как бы не сбежалась вся улица.

Пес как ни в чем не бывало лежал перед открытой дверью кухни, положив свою умную красивую голову на половик, и смотрел на нас. Влажно блестел кончик его носа, он переводил взгляд с одного на другого.

— Я тебе покажу, как есть яйца! — пригрозил ему муж.

Я тоже что-то сказала собаке и ушла в спальню. Стала убирать постель. Открыла настежь окно и положила подушки и одеяло с простыней на подоконник.

Не знаю почему, но я вдруг вспомнила вчерашнюю нашу ссору на улице, и мне стало стыдно за себя, что мы докатились до этого.

Четыре года назад, когда мы поженились, Элек мне так нравился… Мне все в нем нравилось, даже его амбиция, даже его честолюбие. Я гордилась им тогда. Но за последнее время, с тех пор как мы стали жить в Будапеште, от прежней моей восторженности не осталось и следа. Отношение мое к мужу стало весьма противоречивым. Меня начали раздражать его манеры на службе, и я не раз ловила себя на том, что мысленно желаю ему неудачи. Правда, вслед за этим меня мучили угрызения совести, я упрекала себя в том, что я дрянная и не люблю Элека так, как следовало бы любить.

Вдруг я услышала визг собаки и выбежала в кухню.

Муж за ошейник тащил пса в кухню и кричал на него. Животное отчаянно упиралось, но ноги его скользили по цементному полу. Тявкать пес не осмеливался, только скулил.

На алюминиевой кастрюльке крышки уже не было. В кипящей воде плавало яйцо. Элек зажал пса между ног, одной рукой раскрыл ему пасть, а другой выхватил из кастрюльки яйцо и сунул в рот животного.

— Возьми! Ешь! — кричал Элек и обеими руками сжимал псу пасть.

Собака ненавидящими, налитыми кровью глазами смотрела на хозяина, мотала головой, царапала пол когтями, пыталась освободиться и не могла.

— Ешь! Ешь теперь!

Я хотела закричать, зарыдать, хотела зажать уши ладонями, чтобы не слышать отчаянного визга животного. Перед глазами у меня появилось большое белое яйцо, ослепительно белое, которое до нестерпимой боли жгло во рту. И больше я ничего не помню.

Глава одиннадцатая

Элек Варью время от времени подходил к костру и поправлял дрова. Ветки трещали, огонь жадно пожирал их, то обволакивая дымом, то охватывая пламенем.

Старый друг Элека, Петер, сидел в тени вишни в низком плетеном кресле. Лица его не было видно. На нем была клетчатая рубашка с короткими рукавами, по-юношески тонкие руки в свете костра отливали бронзой, кресло временами чуть слышно поскрипывало под ним.

Рядом с костром в шезлонге сидела Ольга, наклонившись к огню. Ее встревоженное, освещенное желто-кровавым светом огня лицо казалось очень красивым. В полумраке мягко обрисовывались ее ноги, талия, руки.

Четвертой была девушка, сестра Элека Варью. Передавая бокал с вином, она наклонилась над Петером и слегка коснулась полной грудью его головы; сквозь тонкую шелковую блузку она почувствовала прикосновение волос Петера. Ей стало щекотно, и она улыбнулась, но только чуть-чуть, и можно было понять, что улыбка эта служила как приглашение выпить.

Петер машинально поблагодарил за подношение и посмотрел на Ольгу, которая, несмотря на полумрак, почувствовала этот взгляд и неожиданно откинулась на спинку шезлонга, закинув левую руку за голову.

У девушки, подававшей бокалы с вином, были такие голубые глаза, что их голубизну не мог приглушить даже желтый свет костра.

Ольга подняла голову и спросила меня:

— Петер, ты останешься у нас ночевать?

— Пока еще не знаю.

— Оставайся, старина! — сказал Элек. — Все равно дома тебя никто не ждет.

— Это верно.

Стоявшая сбоку девушка заметила:

— В субботу вечером столько пассажиров, придется всю дорогу стоять в электричке.

— Маргит! — обратилась Ольга к девушке. — Накинь на себя что-нибудь. Свежо!

— Мне не холодно, — покачала головой девушка. Длинные светлые волосы ее сбили с вишни на землю несколько сухих красно-коричневых листьев.

— Замерзнешь.

— Это у костра-то? Мне тепло.

— И все-таки лучше одеться.

Девушка, прикрыв полными руками грудь, засмеялась и побежала в кухню.

— Подбрось дров в огонь, — попросила Ольга мужа.

— Только что подбрасывал.

— Ну положи еще!

— Зачем? Пока хватит.

— Положи, посмотрим на огонь.

— Ну и сентиментальна же ты, ей-богу. — Он подбросил несколько веток в костер.

— Огонь — это так красиво, — мягко произнесла Ольга, глядя не отрываясь на языки пламени.

Я поднял взгляд на Ольгу и увидел над ее хрупкой фигуркой светящийся пульсирующий нимб.

Ольга… Вот и встреча после столь долгого моего отсутствия. Сидя в тюрьме, я всегда думал о ней; думал каждое утро в течение трех долгих лет, просыпался с ее именем на устах и с ее именем засыпал. Имя ее было для меня равносильно молитве, равносильно имени святой Марии для католиков, оно обрело надо мною какую-то необъяснимую магическую силу, и я сочинял в ее честь песни, хоровые произведения, разумеется все это мысленно, Так как в камере у меня не было ни нотной бумаги, ни даже карандаша.

Я ничего не знал о ней, даже не предполагал, как сложилась ее жизнь. Элек, когда меня арестовали, еще не развелся с Анной, а поскольку она была беременна, то я и думать не смел, что Элек способен бросить ее в таком положении. Я остерегал Ольгу от Элека, очень даже остерегал, скорее всего потому, что не верил в то, что Элек (я его хорошо знал), завлекая Ольгу, берет на себя какую-то ответственность за нее. Я просто боялся за Ольгу, в самом деле боялся, а не просто ревновал.

— Прошу, старина! — Элек поднес мне большую металлическую сигаретницу, но, опомнившись, попросил прощения: — Ох, я совсем забыл, что ты бросил курить.