Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 64)
Я так перепугалась, что лишилась дара речи, только кивала головой, словно соглашаясь с ним.
— Я начну новую жизнь с другой женщиной! Понятно тебе?! С другой!
— У тебя с пальто вода течет, ты весь промок. Сними, ради бога, пальто.
— Не учи меня.
— Я тебя не учу, а прошу.
— Нечего меня просить. Ты мне больше не жена. Я тебе сказал, что начну новую жизнь, но не с тобой, а с другой женщиной.
Я не верила своим ушам. Я никак не могла уяснить себе значение этих слов. Я думала, что все это он говорит только так, с пьяных глаз. Может, он разыгрывает меня? Может, это всего-навсего пьяная шутка?
— С другой?
— Да.
— Она красивая?
— Для меня красивая.
— Красивее меня?
— Красивее.
Я вдруг почувствовала, что он говорит правду.
— Ольга?
— Да.
— Нет, это неправда. Ты врешь!
— Это правда.
— Нет, нет. Скажи, что это неправда!
— Это правда.
Он встал и сбросил с себя мокрое пальто.
— Ты сейчас не соображаешь, что говоришь, — произнесла я после долгой паузы.
— Знаю. Просто ты не хочешь понять, что настал конец.
Во мне все еще жила, теплилась искорка надежды. Я подошла к нему и погладила по голове.
— Ложись спать, выспись.
— Не приставай ко мне!
— Ты меня уже не любишь?
— Я люблю Ольгу.
— Но все равно ты не выбросишь меня на улицу. Нет ведь?
— У тебя есть куда идти. Иди к отцу.
— Нет, нет, ты не можешь быть таким жестоким.
Он вскочил и начал кричать:
— Ты сама уйдешь! Сама!
— Но ведь у нас будет ребенок!
— Это не имеет значения!
Я встала перед ним на колени.
— Одумайся, что ты говоришь? Подумай о нашем ребенке.
— Я не хочу о нем думать!.. Это кулацкое отродье!
— Ты с ума сошел!
Я встала с пола и присела на краешек табуретки, судорожно глотая воздух открытым ртом. Потом тихо сказала:
— Сволочь!
— А ну, скажи еще раз!
— Ты — сволочь.
Он ударил меня по лицу.
И снова в обкоме я стал своим человеком. Охранник пропускал меня в здание без пропуска, а сотрудник госбезопасности уже не рылся в моем портфеле. С кем бы я ни встретился в коридоре, все приветливо здоровались со мной. Все было бы хорошо, если бы не эта провинциальная жизнь, которая надоела мне до чертиков. Мне хотелось выйти на широкий простор, да и новый главный редактор, женщина, все время раздражала меня.
Она была единственным человеком, на которую мой поступок не произвел отрадного впечатления: она с брезгливостью брала у меня рукописи и, даже не читая их, передавала дежурному редактору. Однажды я спросил у нее, не интересует ли ее то, что я написал.
— Нет, — ответила она и как ни в чем не бывало начала протирать стекла своих очков.
Я пытался ухаживать за ней, пытался угодить ей, но напрасно, она не шла ни на какое сближение. Сотрудники вскоре заметили это.
Единственный сотрудник редакции, с которым я мог поговорить по душам, был заведующий сельскохозяйственным отделом. Он был страстным мотоциклистом, постоянно разъезжал по районам, и потому его очень редко видели в редакции. Когда у меня бывало отвратительное настроение, я просил его взять меня с собой в поездку.
Каждый раз, выехав за город, мы в первую очередь останавливались у корчмы. Однажды это кончилось тем, что приятель мой (он тогда ехал один, без меня) налетел на придорожный столб и разбился.
— Ну и пройдоха же ты! — заявил он мне как-то в корчме.
Я не понял, что именно он имел в виду, и потому ничего не ответил, только недоуменно пожал плечами.
— Я ведь все знаю, дружище.
— Что ты знаешь?
— Хозяин, дай-ка нам еще по стопке палинки, — попросил он.
— Сливовой?
— Давай сливовой.
— Пробейте чек, пожалуйста.
— Пробью, пробью, ты наливай знай!
Через минуту он уже принес стопки с палинкой, одну из них подвинул мне:
— Ну, с богом, поехали!
Он выпил залпом, я же только пригубил — день только начинался, и я боялся за свой желудок.
— Здорово ты все это распланировал, старина. Вот только сейчас вроде бы несколько застрял на месте.
— Распланировал? Что я распланировал?