Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 18)
Отряды гестапо, давно находившиеся в Будапеште, без всяких помех провели заранее подготовленные облавы. Арест «подозрительных» антигерманских элементов действительно походил на облаву, а не на подавление серьезного сопротивления. Сопротивление при аресте оказал лишь Эндре Байчи-Жилински. Когда рано утром нилашисты ворвались к нему в квартиру, он встретил их револьверными выстрелами. Его ранили автоматной очередью и схватили. В тот день, кажется, больше выстрелов не прозвучало. Почти вся столица считала естественным, что подданные чужой державы арестовывают тысячи венгерских граждан, загоняют их в подвалы гостиницы «Астория», бросают в камеры тюрем, хватают и бьют министров, генералов, депутатов парламента, политиков и писателей. Во всяком случае, не было ни малейших признаков того, чтобы кто-то считал это противоестественным. И так было не только в столице, но и по всей стране. Характерно, что даже те, за кем шла эта охота, прежде всего прятались от гитлеровских полицейских ищеек, но отнюдь не пытались возражать: «Не трогайте меня, я нахожусь в своей стране!» События 19—20 марта были восприняты как неотвратимый удар судьбы, а не как возмутительные действия, против которых нужно бороться…
Этот день был мрачным, полным позора испытанием для народа, утратившего свою внутреннюю свободу. Пример одного-единственного смелого человека, героя, стал как бы приговором для целой нации. Казалось, что взломали дверь в доме целой нации, жизни ее угрожали вторгшиеся бандиты, а защищался только один человек.
Еще раньше Байчи-Жилински уже указал нам на одно постыдное и печальное явление в нашей жизни, и в тот день оно обозначилось особенно ярко. Речь идет о страшной деформации сознания венгерского общества. Двадцать пять лет назад этот человек находился в правом лагере венгерской политической жизни, а за эти годы перешел в левый. Но неужели только он изменился за четверть века? Он-то действительно изменился, двигаясь упрямо, последовательно и честно в направлении, которое диктовали жизненные интересы Венгрии. Однако большая часть венгерского общества эволюционировала в противоположном направлении, куда ее толкала контрреволюционная реакция. Стрелки часов двигались в разные стороны, и, когда угол между ними составил 180°, пробил роковой час…
История нашего народа знает очень тяжелые, мрачные дни, которые не освещает даже сияние славы мучеников, потому что величие их подвига не уменьшает тяжести жертв. Но 19 марта нельзя отнести к таким траурным дням. В трагедии всегда есть что-то возвышенное, какая-то мрачная величественность. Вспоминая же события 19 марта, чувствуешь лишь гнетущее чувство стыда.
Мы обычно называем Мухи и Мохач самыми темными событиями нашего исторического прошлого. Упоминание о них вызывает прежде всего чувство горечи и досады, а не благоговейный трепет перед памятью о погибших. В 1241 году страна, правители которой погрязли в раздорах, разврате и междоусобной грызне, стояла на пороге опустошительного татарского нашествия и народ с безнадежным равнодушием взирал на приближающееся бедствие. Но все-таки нашелся один правитель, который бросил по стране клич и из дворянства, губящего родину своими раздорами, набрал несколько десятков тысяч воинов, для того чтобы в степи Мухи противостоять дикой орде, обрушившейся на страну. Мохач? Поражению венгров под Мохачем предшествовала своего рода «контрреволюция» — жестокое подавление восстания под руководством Дожи. В ходе карательного похода Вербёци было уничтожено примерно сто тысяч крепостных, и венгерское крестьянство, как израненная скулящая собака, уползло в сторону, затаив в душе месть и ожидая того часа, когда можно будет вцепиться зубами в ногу хозяина. Если бы эти сто тысяч убитых, распятых на крестах и посаженных на кол крестьян двенадцать лет спустя можно было выставить у Мохача и если бы вообще можно было поднять крестьян на борьбу против турок, так, как, например, Хуняди защищал с босыми крепостными крестьянами Нандорфехервар, тогда, возможно, исход Мохачской битвы был бы другим. Вероятно, тогда эта битва не осталась бы в нашей памяти мрачным памятником, не было бы стопятидесятилетнего турецкого гнета, да и вся дальнейшая судьба венгерского народа сложилась бы по-другому.
Пусть все это произошло именно так, но, во всяком случае, на поле битвы у Мохача проявил себя весь «цвет» феодальной Венгрии: и крупная феодальная знать, и высшие сановники, и придворные чины, и дворяне. Они, по крайней мере, выступили против опасности, угрожавшей стране, и вместе со своим королем полегли на поле битвы.
А 19 марта? Представители лагеря реакции, которая своим двадцатипятилетним правлением довела страну до этого позора, отчасти аплодировали новым завоевателям, отчасти трусливо притихли, спасая свою шкуру. На примере представителей правящих классов, которые попали в одну тюрьму и один концлагерь с теми самыми людьми, которых они недавно преследовали, мы видим горькую иронию судьбы, мрачный парадокс истории, а отнюдь не величие трагического поражения…
События 19 марта 1944 года во всей своей неприглядной наготе показали не только ничтожество господствующего класса, не только состояние отупения, слепоты и равнодушия, в котором пребывала вся нация, но и слабость демократических групп и партий, настроенных против гитлеровцев. Теперь стало ясно даже тем, кто убаюкивал себя иллюзиями, что нельзя уклоняться от борьбы, если они серьезно хотят добиться того, что прежде провозглашали на словах. Стало ясно, что говорить, писать, открыто выступать в стране, ставшей одной огромной тюрьмой, невозможно. За свободу нужно сражаться самим или же… ждать, когда ее кто-нибудь принесет нам.
Сражаться? Сразу же выяснилось, что за этим словом стоит меньше реальных сил, чем могло показаться. Сами левые довольно робко вели себя. Они в лучшем случаи создавали всевозможные секты и группировки, клубы, общества, собирались в салонах, пивных, кафе, помещениях партии и на частных квартирах, дискутировали, иногда распространяли листовки. Они отнюдь не занимались тем, что нужно было делать в первую очередь: организовывать и мобилизовывать на борьбу массы. Конечно, этому мешал террор правых. В этих условиях самой активной и целеустремленной силой по-прежнему оставалась Коммунистическая партия Венгрии.
Компартия в тот период действовала под названием партии мира. 19 марта обстановка для партии мира сложилась так, что в качестве руководящей силы подлинно национальной политики она должна была расширить базу антинемецкого движения в стране и вместе с другими партиями, также ушедшими в подполье, прежде всего с социал-демократической и партией мелких сельских хозяев (ПМСХ), создать единый демократический, антинемецкий, антивоенный фронт. Коммунисты искали контактов с этими партиями, но находили лишь отдельных руководителей, которые представляли их. Получилось так, что партии, ушедшие в подполье, превратились в действительно запрещенные партии.
Социал-демократическая партия в организационном смысле полностью развалилась. Она понесла большие потери — значительная часть ее руководителей и средних кадров была арестована. Те из руководителей, которые не были угнаны гитлеровцами или арестованы венграми, скрывались. Лишь в отдельных отраслевых профсоюзах теплилась какая-то искра жизни. Во всяком случае, в течение многих месяцев социал-демократическая партия почти полностью бездействовала.
Положение независимой партии мелких сельских хозяев было не лучше. Даже в период своего расцвета эта партия являлась прежде всего «партией для проведения выборов», а не боевым штабом массового движения.
Таково было положение левых сил после 19 марта 1944 года. Только партия мира, позднее вновь переименованная в коммунистическую, проявляла какую-то инициативу и оказалась способной на проведение некоторых акций. Члены этой партии изготовляли и распространяли листовки. Несколько социал-демократов и руководителей ПМСХ позднее принимали участие только в «дипломатических» мероприятиях по установлению контактов с Хорти и его сторонниками, склонявшимися к попытке заключить перемирие.
Не для укора, а, скорее, в порядке иллюстрации отсутствия опыта нелегальной работы следует рассказать один почти юмористический случай. Несколько членов одной запрещенной партии в середине лета 1944 года после долгих дискуссий решили издать от имени своей партии пропагандистскую листовку. Ее написали, отредактировали, отпечатали в типографии в селе. Оставалось только распространить эту листовку. Но в тот день в селе была свадьба. Пьяные парни затеяли драку, в ход пошли ножи, и тогда жандармы начали проверять дом за домом, разыскивая скрывшихся виновников драки. Лица, отпечатавшие листовки, боясь возможного обыска, спешно уничтожили весь запас и больше не занимались изданием листовок…
Представители партии мира в начале мая приступили к переговорам с руководителями социал-демократов и партией мелких сельских хозяев. В результате был создан Венгерский фронт, символизировавший сплочение демократических партий. В первых числах июня фронт обратился к венгерскому народу со следующим пространным воззванием.
«Мы обращаемся к нации в самый грозный час нашей истории. На нашу родину напали немецкие захватчики. На карту поставлены наша жизнь и свобода, само существование венгерской нации и судьба ее будущих поколений.