Йожеф Дарваш – Победитель турок (страница 49)
— Ну, а ежели хочу? — спесиво вырвалось у Хуняди.
Однако Витез сделал вид, будто не слышал слов его, даже внимания не обратил, и продолжал высказывать то, что было у него на сердце:
— Еще раз скажу, я не довольствуюсь простой передачей наветов этих, и тут же добавляю: отпусти господина Миколая Лясоцкого и договорись поскорее с императором Фридрихом о выдаче Ласло, после смерти короля-отца рожденного…
— Стало быть, самому поставить над собой властителя, другим благоволящего?
— Все лучше, если сам поставишь, нежели другие это сделают. Враги твои. Уж они-то непременно против тебя его настроят, а так ты к себе привлечешь сердце юного Ласло…
— Но и ты ведь знаешь, что я достаточно торговался из-за него с Фридрихом австрийским, — нерешительно произнес Хуняди.
— Торговаться можно и так, чтобы покупатель сразу почуял: тут сделке не бывать…
Хуняди бросил на него злобный взгляд, и епископ поспешил договорить:
— Прочие вельможи, враги твои, слухи распускают, будто ты только вид делаешь, а договориться не желаешь.
И, высказав главное, заговорил просительно, чуть ли не умоляюще:
— Договорись с ними, брат Янош. Ныне они еще боятся твоей власти и с охотой пойдут на мирный сговор. Но что будет, если с одной стороны на тебя турок нападет во всеоружии, а с другой они — с коварством своим, что любого оружия губительнее? Столкуйся с ними!..
Хуняди выпрямился, напружинил короткие, кривые ноги, будто стоял отважно и твердо перед невидимым врагом, и заговорил решительно:
— Не столкуюсь! Все свои силы против них выставлю, но не пойду на сговор! Какое уж тут согласие между огнем и водой? Ведь ежели я когда и считал себя огнем, они всегда водой становились. И ныне согласие было бы только в том, что вода залила бы огонь. А потом они станут друг друга заливать, но против главного врага, против турка, ни один из них не выступит! Им только своя власть важна, а не служба стране. Подняли они хоть раз саблю против язычников? А я против турок выстою и, ежели придется, против них тоже!
Затем он продолжал, но уже тише:
— Что с тобой приключилось, брат Янош, откуда в тебе столько опаски, что уж со всеми договора ищешь, сторговаться хочешь? Или то старческий страх да слабость говорят в тебе? Или желаешь всесторонне путь себе обеспечить, что вверх ведет?
Епископ Витез вдруг затравленно вскинул голову, будто хотел протестовать, даже рот уж открыл, но сдержал негодование и, обождав немного, тихо сказал:
— Я никогда не забываю, что мы находимся не в Италии, а в родной Венгрии. Здесь невозможен иной путь, только соглашение — либо с низами, либо с верхами!.. И ты так же поступишь.
— Идти на уступки из страха — никогда! Разве что интересы страны потребуют…
Юный Ласло, с тех пор как прибыл из Вены в Буду, чтобы занять королевский престол, впервые серьезно держал совет с вельможами. Это было что-то вроде малого Государственного совета: никто не получал особого приглашения, но явились все, кто по богатству своему и сопряженной с ним власти играл в стране значительную роль. Собственно говоря, не с королем держали они совет — от этого неизменно молчаливого юноши-ребенка, всегда вялого и утомленного в перезрелой своей молодости, почти невозможно было добиться хоть слова даже о самых естественных проявлениях жизни. Вот и теперь он сидел на троне так сиротливо и беспомощно, будто собирался заснуть, даже глаза прикрыл, а вельможи, попарно разойдясь по углам тронного зала, беседовали тихо, сдерживая привычные к громкой речи голоса почти до шепота, лишь бы не обеспокоить его… В этой картине отражалось и отношение их к королю, которого после долгих проволочек и торга они все же поставили над собой, привезли домой из Вены, чтобы из уважения к высшей власти, впитавшегося им в плоть и кровь, как-то сдерживать себя, не подымать голос друг на друга еще больше, ибо поднимать его еще и еще было уже нельзя, не губя и себя самих, и государство…
По залу разлился совершенно непривычный, почти раздражающий дух миролюбия и преувеличенного стремления ко взаимному пониманию: в тихо произносимых словах даже не проглядывал гнев, самые заклятые враги, беседуя, касались лишь таких тем, по которым могли прийти к какому-либо согласию.
В одном углу беседовали Хуняди и Цилли. Тихо и растроганно говорили об умершей в Хуняде дочери Цилли, маленькой Катице, помолвленной с Матяшем Хуняди. Янош рассказывал отцу о ее последних днях:
— Она все время громко звала твою милость. Словно, не простившись, тяжко ей было в вечный путь отправляться…
Цилли молчал, только часто глотал слюну да подергивал рыжеватые редкие усы, словно хотел выдрать их все по волоску.
— …Все время звала твою милость, домой рвалась. Мы бы и повезли ее на перекладных, быстренько, но не смели в путь тронуться, — зима-то суровая, мороз. До конца надеялись, может, выживет…
Наступила тишина, однако сейчас в ней не было никакой напряженности — просто оба глубоко погрузились в свои мысли.
— А я уж думал, — немного погодя горько и нерешительно проговорил Цилли, — что свяжет нас с тобой ее девичья ласка…
В этой фразе крылось больше, нежели естественная горечь: в ней было крушение попытки достигнуть примирения с помощью семейных уз, и, значит, снова подымала голову пожирающая обоих вражда со всеми ее ухищрениями и насилием… Однако пока эта мучительная страсть еще мирно дремала в них, Хуняди выслушал Цилли и сказал просто:
— И я так думал…
К ним подошел королевский наместник Гараи и с доброй родственной улыбкой обратился к Хуняди:
— Как поживает мой будущий зять Ласло? Пришлось ли ему по вкусу новоиспеченное пожоньское графство?
— Благодарю тебя, добрейший господин наместник, он жив и здоров! А как поживает моя будущая невестка Анна?
— Благодарю, добрейший господин главный военачальник, и она в полном здравии…
Эти любезности они повторяли друг другу чуть ли не каждый день, при любой встрече, и оба принимали их так, словно слышали впервые. Однако они тут же и расходились, так как продолжение беседы потребовало бы иного тона и иных слов. Но видно, на сей раз королевский наместник особенно жаждал единения, ибо не удовольствовался сказанным и продолжал нащупывать путь, по которому мог бы пройти вместе с Хуняди еще хоть несколько шагов.
— А как там турки, господин главный военачальник?
Он спросил так, как спрашивают, заранее зная о чьей-то страсти и любезно давая возможность о ней поговорить. Для Хуняди же борьба против турок действительно была страстью, делом настолько кровным, что он, не обратив внимания на снисходительно-поощрительный тон, тотчас же заговорил:
— Пред тем как отправиться в путь, получил я известие, что новый султан Мехмед угрожает вторгнуться в Венгрию. Говорит, не успокоится, покуда не одолеет нас…
Падение Восточной империи, падение Константинополя произвели неописуемое впечатление в Венгрии: все — и те, кто стоял так высоко, что мог заглянуть за рубежи отчизны, и те, у кого власти было поменьше, так что они могли заниматься лишь внутренней жизнью страны, — все ломали теперь головы над этим проклятьем — нависшей над Венгрией турецкой опасностью. Все усиливавшийся нажим язычников, который собравшиеся на совет владетельные особы, казалось, ощущали уже собственным телом, наконец-то расшевелил их, — по крайней мере, они начали раздумывать и говорить об этом. И сейчас, уловив слова, сказанные чуть более громким тоном, и поняв, о чем идет речь в углу, многие стали подходить ближе, кольцом обступив беседующих.
— Ежели мы сейчас ничего против турка не сделаем, — говорил Хуняди все с большим подъемом, — он, ей-богу, погубит не только меня, по и всех нас. А вместе с нами все христианство. Ныне подходящий момент помощь получить от папы и всех истинно христианских властителей. Только для этого наша единая воля надобна. Ежели соберется совет страны, я предложу новый налог, который пойдет не на что иное, а только на оборону… Что вы скажете на это, господа?
Господа ничего не сказали, они промолчали, Цилли нарушил короткую тишину, заметив:
— Христианские властители и талера не пожертвуют нам в помощь. Да и папа не склонен дать что-либо, кроме молитв. Похоже, лишь император Фридрих может нам истинным союзником стать, после нас турок всего ранее до него доберется…
Услышав эти слова, Хуняди повернулся так резко, будто неожиданный укол в бок получил, но все же сдержался и сказал только:
— Император Фридрих за наш счет легко с султаном Мехмедом договорится… Папа же передал мне, что окажет нам любую помощь, какая в его силах будет…
— А не лучше ли венецианскую мудрость испробовать? — вмешался и Уйлаки. — Они и у папы денежную помощь берут, и с турок деньги получают за то, что перевозят их войска на своих кораблях…
— Да что ты, господин воевода! — нетерпеливо прервал его Хуняди. — Мы не Венеция, у нас нет того множества быстроходных кораблей, но мы лакомый кусок у турка в глотке. И он нас проглотит, как только сможет. Не над венецианской мудростью надлежит размышлять нам, господа, а над тем, что предпринять против турок. Согласие, единение — вот ныне наша мудрость. Все силы надобно против турок направить. И даже крепостных к делу этому привлечь!
— Ты-то уж начал! Слыхал я, ты разрешил им свободно переселяться…