Йожеф Дарваш – Победитель турок (страница 3)

А. Ястребицкая

Победитель турок

еперь не узнать, как возникло среди крепостных начиненное взрывом волнение, о котором накануне не было ни слуху ни духу, — и вот сегодня оно уже готово вылиться в самые решительные действия. Неужто и вправду причиной послужило предсказание злобной старухи Башки, как твердили люди, когда их притянули к ответу? Но ведь старуха и раньше упорно пророчила войну, мор и конец света, однако же люди не бунтовали, они ожидали свершения ее пророчеств разве что с молитвами да жалобными стонами и, как подарку, радовались, если предсказание не сбывалось… Что ж теперь слова ее возымели вдруг такую силу? Похоже было на то, что старая ведьма околдовала людей.

Собственно говоря, все началось на свадьбе Андораша Этреса с Анной Чентер. Свадьба удалась на славу: гостей была уйма, и они отменно веселились. Дивиться тут нечему: к этой свадьбе готовились чуть не целый год, поскольку родители никак не могли договориться о приданом наличными. Но сейчас, когда дело дошло наконец до венца, в домах жениха и невесты не ударили лицом в грязь. Еды-питья было вдоволь, и большинство гостей так загуляло, что и на следующее утро не думало о возвращении домой. В веселом разгуле они, к стыду своему, даже с обрядом умывания запозднились и повели новоиспеченную молодицу к колодцу, когда солнце стояло довольно высоко. Дружка новоявленного мужа с великими церемониями, под свадебные прибаутки, вытянул из колодца бадейку воды и передал ее с рук на руки молодице, а она по очереди умывала всех из бадейки, приговаривая:

Омою тебя, как своего первенца Пусть не выцветут мои волосы без дитятка…

Так повторяла она каждому, а вытирая сухой холстинкой лица, говорила другой стишок:

Утираю тебя, как своего первенца, Пусть не выцветут мои волосы без дитятка…

Оставшуюся воду дружка выплеснул и пошел с бадейкой по кругу, собирая умывальные деньги для молодой пары.

Никто не жалел мелкой монеты, кое-кто швырял и талеры. Давали куда охотнее, чем в день святого Винцентия — подымную подать… После умывания парни разбрелись по селу и привели обратно сбежавших за ночь гостей, связав их перевяслом и ремнями из телячьей кожи. А молодайка меж тем поменялась платьем с первой подружкой, и теперь свадебные гости с превеликим старанием отплясывали вокруг подружки, чтобы отвести глаза вездесущему дьяволу. Под шумок молодые проскользнули тихонько в заднюю каморку-спальню, чтобы отдохнуть и остаться, наконец, вдвоем.

— Эй, потише там, животы не надорвите!.. Брачное ложе-то не расшатайте! — неслись им вслед хлесткие шутки.

Гости куражились, делали вид, будто хотят высадить дверь, но потом все ж угомонились и, чтобы не стеснять молодых, разбрелись по селу за поживой. Они запросто вваливались в дома знакомых, ловили, исхитрясь, мелкую живность, особенно кур, и начинали с хозяином торг о выкупе. Если же он не соглашался платить, связывали курам ноги, вешали их на посох дружки и уносили с собой: сгодится на обед… Сердиться на это не полагалось.

Время шло к полудню, когда те, кто был еще в силах, вернулись в свадебный дом. Молодые уже встали, новая молодушка всех усерднее хлопотала над приготовлением обеда. Гости совсем было приступили к еде, как вдруг появилась старая карга Вашка, всем известная вещунья.

— Где ж ты до сих пор пропадала, старая? — закричали ей.

— Мы уж думали, не придешь…

— Пожелай-ка молодым счастья!..

— Нагадай им десяток ребятишек да две дюжины волов!..

Башка внимание не обратила на выкрики, даже никак не отозвалась на них и, молча подсев к столу, начала уплетать предназначенную ей свадебную снедь, запивая свадебным вином. Лишь потом принялась она за свои фокусы: чертила вокруг себя на земле круги, бормотала непонятные слова. А когда все закружилось в глазах, села прямо на землю, подобрала под себя ноги, низко свесила голову и, раскачиваясь взад и вперед, стала пророчествовать. Но предрекала она не счастье да радость, как то принято на свадьбах, а несчастия и беды.

— Вижу повсюду красное… огонь пожирает дом ваш… мор губит ваш скот… разбойники убивают сыновей ваших…

Пьяна была старая карга либо свихнулась, кто знает, но все беды перечла она своим клекочущим голосом. Свадебное веселье сменилось ужасом, со страхом внимали гости жутким предсказаниям. Молодушка громко заплакала, тотчас заголосили и прочие бабы.

— Солнце заходит в красное… все село красным отсвечивает… худые времена настают…

Суеверный ужас обуял и женщин и мужчин. Узкие тропки их жизни, проложенные между нищетой и множеством опасностей, то и дело обрывались каким-либо несчастием, и поэтому страх перед неизвестным злом всегда гнездился в их душах. Дурной приметы, невзначай оброненного слова было достаточно, чтобы страх этот проснулся и, скуля словно пес, шарахнулся прочь от накликанных невзгод. Вот почему и теперь, когда знавшая толк в приметах, постигшая все тайны Вашка прошлепала старческими губами пророческие слова, у подгулявших гостей даже хмель обратился в ужас. Женские стенания взвинтили и мужчин.

— К попу пошли! — орали они. — Пусть охранит от нечистого!

— У властей помощи нам вымолит!

— А добрым духам за нас словечко замолвит!

— Пускай знамения небесного попросит и сотворения чуда!

Поднялся тут весь свадебный люд и, будто в храмовой праздник, далеко растянувшимся шествием двинулся с горестными песнопениями к церкви.

Была осень, день святого Михаила давно миновал, так что работы на полях почти закончились и крестьяне по большей части находились в селе. Услышав скорбное пение, все высыпали из домов на улицу и в суеверном страхе ошеломленно глазели на толпу: свадебное шествие превратилось вдруг в молящее о милосердии полчище. По выкрикам и женским причитаниям разобрав, какие горести предрекла злая старуха Вашка, люди один за другим присоединялись к шествию и сами начинали голосить и выкрикивать. Предсказание, повторяемое на разные голоса обезумевшими от собственных воплей людьми, с каждой минутой принимало все более отчетливые, определенные формы, словно исполнение его было делом нескольких дней, словно кара была уже совсем близкой и неотвратимой… А пищи для суеверного их воображения было предостаточно, чтобы легенда все разрасталась, становилась ужасающе жестокой: на прошлой неделе, например, в деревню нахлынули валахи, целыми семьями бежавшие из южных районов Хавашалфельда, они рассказывали страшные вещи о свирепствующем там диком народе-грабителе, о язычниках-турках… Уже много лет подряд продолжался приток беженцев, просачивались все новые и новые слухи. Многие беженцы здесь и осели, основав свою особую часть села вдоль берега Черны, — а слухи летели дальше, вверх по долинам рек, через горные перевалы и, умножаясь, обрастая новыми ужасами, возвращались обратно… Было уже доподлинно известно, что турки вспарывают животы беременным бабам, вынимают оттуда плод, готовят из него волшебное зелье и с его помощью становятся неуязвимыми… И что скоро они доберутся до Дуная… Панические слухи и страшные истории с быстротою молнии распространялись среди жителей гор. Теперь же нашествие чужеземных разбойников пророчила и старая вещунья Башка! А с господами ни об этом, ни об иных тревогах не потолкуешь. Господам лишь оброк подавай да барщину отрабатывай. Тому назад несколько лет, — когда Войк Бути, как-никак свой человек, перебрался отсюда, из своей сельской помещичьей усадьбы, став хозяином крепости Хуняд, — они понадеялись было на какие-то послабления, да надежды эти развеялись, словно дым на ветру…

А верно, почему господа не желают потолковать с бедным людом о готовящемся нашествии нехристей? Может, и впрямь они сами накликали турецкую грозу, сочтя, что слишком много в их поместьях бедноты развелось и не худо бы ее поубивать…

Сомнения, уже столько раз будоражившие души, теперь вновь всплыли на поверхность и так накалились в суеверном запале, что к тому времени, когда шествие прибыло к церковному приходу, первоначальные намерения крестьян совершенно изменились…

— Отец Винце! Веди нас в Хуняд!..

— Пускай барин побожится!..

— Пусть поклянется, что не натравит на нас разбойников.

— Милости просим, милости!..

Отец Винце, молодой священник, всего несколько месяцев назад попавший в Хатсег на место разбитого параличом отца Ференца, еще не видывал подобного возбуждения и, выскочив из-за обеденного стола на шум толпы, даже не знал в первый миг, как поступить… Сначала он подумал было, что толпа, испуганная каким-нибудь небесным знамением, собралась здесь в надежде получить от него утешение и благословение, как то частенько бывало и раньше, и поэтому он подошел к окну, чтобы обратиться к людям. Однако, увидев его, крепостные не умолкли, а напротив, подняли оглушительный гам. Женщины протягивали к нему грудных младенцев и малых детей, подняв их над головой, а мужчины били себя в грудь и орали:

— Скажи, отец наш, за что нас бог карает! Целая армия разбойников идет на нас… Защиты, милости, покровительства!..

С дальних концов села все шли и шли люди; попадая в сферу притяжения толпы, будто охваченные таинственной силой, они вдруг и сами начинали выкрикивать и жестикулировать. Прибежали и румыны с берега Черны. Полыхавшие в толпе страсти разбудили в женщинах воспоминания об ужасах бегства; с душераздирающими воплями, от которых кровь стыла в жилах, они бросались наземь. В шумном человеческом море горстка свадебных гостей совсем потонула, растворилась, как потонули, растворились и побудившие их к этому походу намерения. Правда, Андораш Этрес еще толкался где-то в первых рядах и, таща за собой молодую жену, старался пробиться к попу за благословением, которое должно защитить от напророченных бед, — но толчея вокруг них все возрастала, и наконец оба они бесследно исчезли в скопище обезумевших людей.