Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 7)

– Не корова же подоилась и принесла? – бормотал удивленный солдат, на ощупь убедившийся, что это не сон.

Глава 6

Отчаянье

Время потянулось однообразным мутным потоком, в котором ожидание, борьба за жизнь и страх сплелись в один большой клубок. Сводки с фронта становились все короче, а радостных новостей в них было все меньше. Надежда на скорый конец войны рассеивалась, словно утренний туман. Единственной радостью для жителей деревни стала еда, которую еще удавалось найти. Картофелина теперь ценилась куда больше несъедобного золота. Урожай подсолнухов был собран и передан государству, и теперь поле было сплошь покрыто гниющими стеблями растений. Вид опустевшего мертвого поля, когда-то усеянного золотыми коронами жизнерадостных подсолнухов, поворачивающих прекрасные головки вслед за солнцем, а теперь обезглавленных, как в зеркале, отражал пустоту и безысходность в настроениях людей.

Стоя на перроне, Анна смотрела на остатки догнивающих подсолнухов. Холодный ветер приближающейся зимы шелестел сухими стеблями и гнал перед собой опавшую листву. Рядом с учительницей, кутаясь в старенькие платки и отцовские ватники, стояли школьники. Вдруг издалека донесся гудок поезда. Еще через минуту на горизонте появился локомотив. Это был товарный состав, перевозящий подбитую на фронте бронетехнику. Через некоторое время, к радости детворы, состав на несколько минут остановился у перрона. Тут же к вагонам, подтягивая штаны и загребая сандалиями мелкие камешки, стали сбегаться дети.

Смотрите, это же немецкие танки.

– Это наши их подбили! – подхватил Миша.

– Смотрите, ребята, это самолет… – Нина указала пальцем на искореженную кучу металла, из которого торчали два крыла.

– Да, это… как его… это мистершмит. В них нужно стрелять, когда они пролетают низко от земли, – вспомнил Павел.

– А ты откуда знаешь? – спросила, хихикнув, Нина.

– Как это откуда? Батька в письме писал. И прислал фотографию с подбитым самолетом. Это он сам подбил! – И Павел обвел взглядом детей, готовый убить любого из них, кто посмеет усомниться в этом.

– Он что, летчик? – не отставала Нина.

– Нет. Он… он связист.

Анна слушала разговоры детей, и горькая слеза катилась по ее щеке. Было невыносимо тяжело осознавать, что большая часть их останется сиротами, и далеко не каждому из них суждено дожить до конца войны. Сердце Анны сжималось от этой мысли. В тысячный раз она давала себе клятву всеми способами помочь им одолеть это тяжкое время.

Состав тронулся, и дети наперегонки побежали в сторону деревни. Анна, погруженная в раздумья, смотрела вслед уходящему поезду. Стук колес уносил ее в тот день, когда она проводила своих детей. С тех пор было лишь два письма, вслед за которыми пришла тяжелая, тревожная пустота. Материнское сердце рисовало ужасы войны и тут же силой воли отгоняло их подальше. Эта постоянная борьба вымотала ее до предела, в долгие ночные часы практически доводя до безумия. Каждый шорох в ночи ей казался осторожной поступью сына, любой окрик на улице заставлял вздрогнуть и обернуться на зов «мама», слышащийся ей в каждом звуке.

Гудок следующего поезда удивил Анну своей мелодичностью. Как-то неестественно бесшумно остановившись у перрона, белоснежный поезд откашлялся клубами розового пара и стал похож на кораблик из детских книжек. В поезде заиграл военный оркестр, и под бравурную мелодию из вагона выпрыгнул Михаил. Он положил вещмешок на землю и, помахав поезду, оглянулся вокруг. Анна тонула в клубах розоватого дыма и не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Она лишь изумленно смотрела на здорового и невредимого сына, который пытался что-то разглядеть вдалеке. Наконец Анна, совладав с собой, сначала медленно, а потом все скорее побежала к сыну. Рыдая от счастья, она широко расставила руки, чтобы обнять сына и никогда больше не отпускать. Материнское сердце бешено колотилось в груди, грозясь сию же секунду выпрыгнуть от радости.

– Мишка, сынок! – крикнула она что есть мочи, уже подбегая к сыну.

Тот оглянулся на голос и, заметив мать, рассмеялся. Быстро надев очки, он сказал:

– Мама, ты что? Я же Яков.

В ту же секунду налетевший ветер с конским ржанием окутал Якова серой пеленой и рассеял придорожной пылью. Анна рванулась вперед, пытаясь удержать сына…

– Тпру, окаянная! – послышался голос Степана.

Извозчик с силой натянул поводья.

– Куда прешь, ненормальная?! Что, жить надоело? Чего под лошадь бросаешься-то?

Анна, будто очнувшись ото сна, стояла посреди дороги перед груженной дровами телегой.

Степан, узнав в ошалевшей женщине сельскую учительницу, стал более вежлив:

– Кому вы кричали-то? Там же нет никого! – Степан подозрительно смотрел на Анну.

– Извините ради бога, просто невнимательно переходила дорогу. А я звала кого-то?

Степан снял шапку и печально проворчал:

– Э-эх, война… Всем сейчас тяжко. И как земля носит этого Гитлера? Все уже свихнулись, а ему хоть бы что! – Старик, кряхтя, слез с повозки и, разнуздав лошадь, отпустил ее попастись.

– Все нынче остановилось. В этом году хотел внучку отдать в балетную школу. Знаете… года три тому был в Москве, в красивом театре с четырьмя лошадьми на крыше. Я туда молоко в буфет отвозил, да дверь перепутал и увидел, как танцуют балерины. Они порхали в беленьких юбочках, как бабочки-капустницы. Ей-богу, ничего красивее в своей жизни не видел! Детям рассказал, и решили внучку в специальную балетную школу отдать, чтоб она научилась так же красиво танцевать. А тут совсем недавно, как назло, всех учителей, артистов вместе с декорациями перевезли в Куйбышев. Я продал одну лошадь и на вырученные деньги заказал внучке белый балетный костюм. Эта… как ее… пачка называется! И почему «пачка»? Придумают же… ну да ладно. Иногда прошу внучку, чтобы она надела эту пачку и немного поплясала. Но у нее все равно так не получается… – улыбнулся Степан, мечтательно глядя куда-то вдаль.

– Нужно просто переждать, все наладится.

Слова Анны вызвали у старика печальную улыбку.

– У меня остается все меньше времени на ожидание, – вымолвил Степан и пошел к лошади.

– Не могли бы вы подвезти меня? – спросила Анна.

– Баба с возу – кобыле легче! – пошутил Степан, но тут же добавил:

– Да шучу, шучу я. Залезайте.

День клонился к вечеру, укрывая повседневную суету звездным одеялом. Наступила долгожданная ночь, дарящая обездоленным селянам временное забвение. Она уносила в тот волшебный мир, где по-прежнему мирно текла привычная жизнь, в которой не было ни войны, ни смертей, ни голода. Сон дарил несколько часов счастья и безмятежности, где родные и любимые еще были рядом. Незаметные, но все еще крепкие семейные узы опутывали всех сельских жителей.

Было около полуночи, когда женский крик разбудил Анну. Она встала с постели и подошла к окну. По проселочной дороге, сняв шапку, понуро брел почтальон.

«Боже! Из каждого дома, куда приходит похоронка, слышатся крики, – подумала Анна. – Они почище любого снаряда бомбят наше село».

Утро началось колокольным звоном. По центральной улице шел бригадир, после мобилизации председателя исполняющий его обязанности, и звал на собрание. Его неизменный кушак, без которого он никуда не выходил, словно алый парус, был виден за версту.

– Все на собрание. Костя, опять почки прихватили? Что-то к каждому собранию прихватывают!

Из открытого окна дома донесся голос:

– Кости нет дома.

– Значит, не идешь, да? Ладно, я с тобой позже по-другому поговорю, – пригрозил бригадир и пошел дальше.

– Таня, скажи мужу, чтоб отправлялся на собрание. Возьми его за руку и притащи в клуб. Пусть отложит на время свою скрипку. Детишки от голода пухнут, а он целыми днями только и пиликает.

– Я, между прочим, консерваторию заканчивал! – послышался из открытого окна обиженный голос скрипача.

– А толку-то? Лучше бы тебя там банки учили закатывать! Анна Владимировна, не опаздывайте.

Места в сельском клубе постепенно заполнялись стариками и женщинами. Кое-где в проходах сновали дети, которых матери в силу возраста или беспокойного характера побоялись оставить без присмотра. На сцене возвышался длинный стол, покрытый кумачовой скатертью. Два графина с водой и граненый стакан венчали этот символ советского партсобрания. На стене за президиумом висели две картины. На одном из полотен в полный рост был изображен вождь мирового пролетариата Владимир Ленин. Победно вскинув руку со стиснутым кулаком и сведя брови, он, озаренный идеей коммунизма, точно смотрел на вторую картину, запечатлевшую Иосифа Сталина. Генералиссимус был чем-то недоволен и укоризненно глядел на собравшихся, вызывая неосознанный трепет. Анне на мгновение показалось, что Ленин отчитывает Сталина за невыполненную задачу, а тот, в свою очередь, грозится выместить злобу на селянах.

Миша, побродив между рядами, подсел к Анне.

– Анна Владимировна, правда, похоже на наш класс?

– Верно, Миша, только за партами тут курят и шумят, и их за это не выгонишь, – пошутила Анна, и оба рассмеялись.

Бригадир открыл собрание:

– Товарищи! Прошедший год стал для всех тяжелым испытанием. Мы должны понимать, что наша страна находится в состоянии войны. Я собрал вас, чтобы вместе подумать, чем мы можем помочь фронту, – важно произнес бригадир и налил себе стакан воды.

– Кончай трепаться, говори по делу! – послышался старческий гнусавый голос из зала.