Йорг Маурер – Чисто альпийское убийство (страница 40)

— Да, мне уже звонил бургомистр, — сказал шеф, старший советник полиции Розенбергер. — Он пытается слегка давить на нас. Естественно, раз в конгресс-центре курортного города случаются подобные вещи, это отпугивает туристов. Бургомистр требует ускорить следствие и хочет, чтобы курзал возобновил работу как можно быстрее.

— Значит, вы уверены, что в происшествии есть вина другого лица? — спросила прокурор.

— Да, — ответил Еннервайн, — чутье подсказывает мне, что там имело место насилие. Вот только зацепок пока никаких нет.

— Вечно идти на поводу у собственного чутья у вас не получится, Еннервайн! На очереди огромное количество нераскрытых преступлений…

— Да, я прекрасно это понимаю. Мы стараемся, делаем все от нас зависящее.

— Нужно работать еще интенсивнее.

Еннервайн вытащил из сумки увесистую кипу отчетов и протянул ее прокурору:

— Возможно, госпожа прокурор, вас заинтересует тема строительного брака в объектах общественного назначения. Все пикантные детали вы узнаете из этих бумаг.

— Ох, даже страшно подступиться. Бургомистру наверняка не понравится такой поворот дела. Есть ли необходимость полностью запретить эксплуатацию здания?

— Нет, потолок уже не упадет. Просто никого нельзя пускать на чердак.

— Тогда распорядитесь выставить наверху охрану. И поскорее, хорошо?

31

Когда Еннервайн снова оказался в вагоне поезда, следующего на этот раз в южном направлении, в полицейском участке Верденфельзского района зазвонил телефон.

— Полицейский участок на Мюнхнерштрассе, Франц Хёлльайзен.

— Я бы хотела дать свидетельские показания…

— Прежде всего прошу вас назвать свои фамилию и имя.

Женщина на другом конце провода вздохнула — нерешительно, как показалось Хёлльайзену. Затем сказала:

— Мне нужно поговорить с ведущим комиссаром.

— В любом случае вы должны сначала представиться.

Еще раз вздохнув, дама по буквам продиктовала свое имя, фамилию и название улицы, на которой жила. Она объяснила Хёлльайзену, что кривая черточка над «а» в фамилии Conceiçao (Консейсао) называется тильдой и на немецкой клавиатуре ее нет. Найти подходящий знак можно по команде «Вставка» — «Символ».

— Как-как, вставка-символ?

— Это на самом верху, в главном меню.

— Девушка! Передо мной лишь допотопная пишущая машинка, которая, в довершение ко всем своим капризам, не печатает даже наше строчное «о» с умляутом! А в моей фамилии, как назло, встречается именно эта буква. Так что не говорите мне больше про всякие компьютерные меню.

— Могу я теперь поговорить с ведущим комиссаром?

— По поводу чего?

— По поводу того, что случилось прошлым воскресеньем в концертном зале.

— Господина гаупткомиссара Еннервайна сейчас нет на месте.

— Не могли бы вы дать мне его мобильный?

— К сожалению, нет.

— Когда он вернется?

— Минутку… Поезд прибывает в двенадцать ноль пять. Вы слышите меня? Так что в половине первого мы ждем его здесь, в участке. Алло! Алло, девушка!

Однако собеседница уже положила трубку. Подобные вещи происходили довольно часто, и Хёлльайзен не придал этому звонку особого значения.

Итак, когда Еннервайн ровно в пять минут первого вышел из поезда, на платформе его поджидала невысокая крепкая женщина. И фамилия у нее была какая угодно, но только не Консейсао. Мельком взглянув на незнакомку, гаупткомиссар направился в сторону полицейского участка. Поскольку он не привык к тому, чтобы его преследовали, то не знал широко известного «смутного ощущения, что его преследуют». Не было у него такого ощущения, если оно вообще существует. И когда руководитель следственной бригады свернул в боковую улочку, то порядком испугался, внезапно услышав за спиной возглас:

— Господин Еннервайн, не оборачивайтесь, прошу вас!

Первым его порывом было все-таки обернуться, но полицейский сдержался. Его рука слегка дернулась в сторону кобуры с пистолетом, но и тут ему пришлось остановиться: оружие он не заряжал уже целых полгода. В голосе незнакомки сквозило возбуждение. Будь это какая-нибудь террористка, объявленная в международный розыск, голос звучал бы совсем по-другому: сдержанно, хладнокровно. Поэтому Еннервайн просто остановился посреди улицы.

— Почему же мне нельзя оборачиваться? Вы вооружены?

— Вооружена? С чего вы так ре… Ну, допустим.

— А вы отдаете себе отчет, что этой фразой «Ну, допустим» рискуете заработать себе пару годиков тюрьмы, если прокурор вдруг попадется без чувства юмора? Угрожая полицейскому, вы…

— Я вам вовсе не угрожаю.

— Однако вы — «ну, допустим» — вооружены. Сам факт, что вы говорите мне такие слова, содержит в себе состав преступления, приравниваемый к неповиновению представителю власти.

«Баварский закон о функциях полиции, раздел „Насилие“, статья 66», — чуть было не добавил он, но промолчал.

— Я не вооружена, — прозвучал голосок за его спиной.

— Тогда я могу обернуться.

— Нет, пожалуйста, не оборачивайтесь, иначе я ничего не буду рассказывать!

Они стояли в вынужденной позе и молчали. Довольно высокий мужчина с заурядным лицом и миниатюрная женщина с натренированными икрами.

— Думаю, со стороны мы смотримся комично. Если нас кто-нибудь увидит, будет очень неловко. Хватит тянуть время. Говорите быстрее, чего вы от меня хотите.

— Я хочу дать свидетельские показания. Насчет происшествия в концертном зале. Но при этом желаю сохранить анонимность.

— Могу предположить, что по многочисленным кинофильмам, теле- и радиопередачам вы знаете: это невозможно. Показания полноценны лишь в том случае, если их дает реальный свидетель — с именем, адресом и всем, чем полагается. При этом большое значение имеет лицо свидетеля, и потому…

— Стоп! Только не оборачивайтесь! У меня в руках…

Еннервайн обернулся. У незнакомки в руках ничего не оказалось. Это была невысокая ладная женщина со вздернутым носиком и веснушками на щеках. Ее голос звучал грозно, а внешность оказалась вполне безобидной. Гаупткомиссар отступил на шаг назад, представляя это создание в баварском костюме и в шляпе, натянутой на самое лицо. Рост примерно совпадал.

— Знаете что? Давайте сядем на скамейку, и вы расскажете мне все по порядку. Если информация окажется не важной, то я, так и быть, пренебрегу инструкциями и наши дорожки снова разбегутся. И тогда будет вам анонимность с отсутствием последствий.

— Хорошо, согласна.

— И обещайте, пожалуйста, что больше не будете шутить с полицейскими таких шуток, как со мной. Иные мои коллеги в подобных случаях сразу же хватаются за оружие.

— Да, честно говоря, я уже удивилась, что вы до сих пор не выпустили в меня заряд из пистолета.

К этому моменту женщина, казалось, немного пришла в себя. Гаупткомиссар выбрал одну из парковых скамеек, и собеседники сели. Проникшись доверием к Еннервайну, невеличка сразу же перешла к делу:

— Я была на воскресном концерте в компании одной из жертв. А теперь вы меня ищете.

— Гретель! — вырвалось у Еннервайна.

— Что, простите?

— Нам пришлось дать вам условное имя…

— И вы назвали меня Гретель?! Фу, ничего гаже придумать не могли?

— У нас не было времени на раздумья, и мы взяли первое попавшееся имя. Но давайте ближе к делу. Почему вы не объявились раньше?

— Послушайте, я не преступница. Я не нарушала никаких законов. И просто не желаю, чтобы мое имя трепали все, кому не лень.

— Если вы не нарушали никаких законов, значит, у вас есть все шансы это сделать. Присказка такая.

— Видите ли, я… э-э-э… замужем. Очень удачный брак. И выгодный. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю, — резко ответил Еннервайн, сам от себя не ожидавший такого тона. — Я, между прочим, не состою в браке. Именно ради того, чтобы передо мной никогда не вставали подобные проблемы.