Йонас Бонниер – День гнева (страница 28)

Обычно Эва вела себя тише в постели. Не лежала молча, но и не давала полной воли голосу. Но на этот раз она была неузнаваема. Когда Петер успокоился и погладил ее по бедру, Эва закричала: «Нет, нет! Еще!» Но Петер медлил, и тогда она напомнила ему, что дети далеко и ничего не слышат. «Продолжай!» – потребовала она. Петер подчинился, и Эва снова закричала, как никогда раньше.

Она не сомневалась, что ее слышит Лилиан Грёнберг, вот уже неделю как переехавшая в гостевую комнату на первом этаже.

Они поженились в ноябре. Церемония стала восстановлением баланса. На одной чаше весов – дети, только что лишившиеся матери, на другой – Микаэла Вальстрём, в первый раз выходившая замуж в свадебном платье, которое сшила для другого жениха и потом переделывала несколько раз, пока оно не стало таким, как она хотела.

Анна Андерсон и ее супруг Юнни Мохед были свидетелями. Возложить эту обязанность, к примеру, на Флудквистов означало придать церемонии слишком большую торжественность. Анна и Юнни подходили на эту роль больше. Как доверенное лицо Эвы, а теперь и Синдре, Анна занимала в общине особое место.

Когда Скуги и Альме разъехались по домам, молодожены все еще оставались в приходском доме с Анной и Юнни, где Микаэла, положа руку на сердце, выпила на бокал-другой больше, чем следовало бы, прежде чем Синдре проводил ее к машине.

Они ехали молча. Это было их первое возвращение в Гренста-горд в качестве супругов, и Синдре чувствовал, как с каждой секундой улетучивается веселость Микаэлы. Не сразу он понял причину перемены настроения. Им ведь предстояла первая брачная ночь – бог знает, что Микаэла успела нафантазировать себе по этому поводу.

Синдре припарковался перед крыльцом, обошел машину и открыл дверцу молодой жене, которая вышла, смущенно хихикая, и тут же споткнулась. Синдре поднял ее и на руках отнес к входной двери, где был вынужден опустить, чтобы достать ключ. И в этот момент у него зазвонил мобильник.

Молодожены переглянулись, словно спрашивая друг друга, кто это может быть. Синдре достал телефон и, взглянув на дисплей, приложил к уху. Молча кого-то выслушал, дал отбой и сунул мобильный в карман.

– Извини, – сказал он Микаэле, – но мне нужно пообщаться с Господом. Я вернусь раньше, чем ты успеешь лечь в постель. Как раз успеешь привести себя в порядок.

С этими словами он поцеловал ее и исчез в ночи. Ключ остался торчать в замочной скважине, Микаэле требовалось всего-то повернуть его, чтобы войти.

– Сюда!

Эва показала ногой перед креслом, в котором сидела, – большим пальцем, оттопыренным в сторону внутри черного чулка.

– Сюда! На колени…

– Но Эва… я не могу… только на минутку…

– Сюда! – она нетерпеливо топнула ногой. Синдре нерешительно приблизился.

Он был все в том же черном костюме и белой рубашке с голубым галстуком, который не снимал весь день. При этом во всем его облике вдруг проступило что-то детское, что только подчеркивала одежда серьезного взрослого мужчины. Мягкий подбородок исчез в вороте рубахи, пиджак стал слишком просторным для узких плеч. И эта беспомощность с претензией на авторитет разозлила ее еще больше.

– У меня не так много времени, – строго предупредила Эва.

Петер отбыл в рейс в Копенгаген. Он пораньше ушел со свадьбы и вернуться собирался не раньше вечера следующего дня.

Синдре тяжело вздохнул, но сделал еще два шага вперед. Эва оставалась в кресле. Ждала. Когда Синдре остановился, она подалась вперед и повторила:

– На колени!

Глядя ей в глаза, Синдре медленно опустился на пол. Эва раздвинула ноги:

– Фирца хочет почувствовать язык своего супруга.

Она сняла юбку и трусы и сделала это без тени сомнения, как будто в раздевалке бассейна.

– Микаэла… – начал Синдре.

– Микаэла знает, что желания Фирцы прежде всего, – оборвала она его.

– Кажется, я понимаю, зачем ты это делаешь, – пробормотал Синдре. – Ты хочешь…

– Живо! – приказала она. – Фирца хочет почувствовать язык своего супруга.

Синдре подался вперед, наклонившись к ее промежности, и провел языком между половых губ. Она взяла его голову, прижала носом к клитору и поводила из стороны в сторону. Синдре вырвался, отвернул лицо в сторону.

– Мне нечем дышать.

– Ничего, не задохнешься.

– Я только что женился на твоей сестре. Микаэла ждет меня дома, в постели, и это ее право.

– В моих правах, – возразила она, – ты никогда не должен сомневаться.

Весна – лето 2001

– Синдре Форсман.

– И кто вы ему?

– Близкий друг.

– Мне жаль, – ответила женщина за стойкой, – но информацию мы предоставляем только родственникам пациентов.

– Мне нужна информация. – Эва Скуг вымученно улыбнулась. – Я всего лишь хотела знать, где он лежит. Ваша больница – настоящий лабиринт.

– Любые сведения о пациенте считаются у нас информацией, – наставительно заметила женщина. – Следующий, пожалуйста.

Эва отступила в сторону, пропустив к стойке мужчину с отчаянием во взгляде, который тоже заблудился в поисках палаты, доктора или туалета в этом нагромождении корпусов и пристроек, соединенных бесконечными коридорами, подземными переходами и подвесными мостами, называемом Академической больницей.

Она достала мобильный и набрала номер сестры:

– Не знаешь, где он может быть?

Его положили в почечно-кишечно-желудочное отделение. Коридор, отполированный не только щетками, но и множеством тысяч ног, никак не хотел кончаться. Пахло дезинфицирующими средствами и рыбой, похоже, треской. Как видно, приближалось время обеда. Большая часть дверей по обе стороны была закрыта. Эва ускорила шаг. Попасть в подобное заведение, не имея сил из него сбежать, было одним из кошмаров ее жизни.

Ее сориентировали медсестры. Синдре лежал в палате один. Открыв дверь, Эва сначала увидела темный угол, потом край койки, цветы в вазе на окне и переступила порог.

К этому она оказалась не готова. Прежде всего, шокировало обилие проводов. Установка с капельницей, из которой через большую иглу в руку Синдре поступала какая-то жидкость. Остальные провода тянулись к монитору, на котором мелькали разноцветные синусоиды, отображающие, как видно, частоту ударов сердца. На первый взгляд все выглядело как в фильмах.

Синдре был бледен, с красными пятнами на щеках и, похоже, даже не заметил, как она вошла. Эва смотрела на него. Как такое возможно? Они виделись только позавчера, и он был здоровым и бодрым.

– Синдре?

Он как будто ее не слышал. Заворочался на койке, извиваясь ужом, и только тогда Эва заметила у него на лбу и шее крупные капли пота. Широко раскрытые глаза глядели в никуда. И когда боль, которая, очевидно, его мучила, стала настолько невыносимой, что Синдре застонал, Эва бросилась искать медсестру.

Девушка привычными движениями проверила канюли и провода – все на месте. К мучениям Синдре она осталась равнодушна и только посоветовала Эве успокоиться. Обход уже начался, сообщила она, скоро здесь появится доктор, которому можно будет задать пару вопросов.

Эва сидела на стуле для посетителей у окна и как завороженная смотрела на Синдре. Она жалела, что не успела утром поесть. Сорвалась с места сразу, как только узнала. И в такси не было возможности помолиться. Вообще Эва редко бывала в таких местах, больничная обстановка слишком ее нервировала.

При этом Эва не могла избавиться от мысли, что демоны, которые сейчас изводили Синдре, рано или поздно доберутся и до нее, благополучно преодолев препятствия, расставленные ее помощниками и защитниками. А значит, нынешнее недомогание Эвы, – легкое головокружение, учащенное дыхание и неприятный осадок в душе – лишь преддверие тех мук, которые ей еще предстоит выдержать.

Было ли это связано с той ночью? Ей не стоило принуждать Синдре, только не в день его свадьбы, когда он поклялся в верности другой женщине. Эва раскаивалась. С другой стороны, со дня свадьбы прошло несколько месяцев, а Господь обычно сразу наказывает провинившихся, чтобы муки ощущались как последствие греха.

«Но ведь это не грех, – возражала Эва сама себе. – Она Фирца, а значит, чиста и не может грешить».

Ее размышления прервала толпа, возглавляемая тщедушным доктором лет шестидесяти с лишним, который выпускал из себя слова, словно пули, и исчез, прежде чем Эва успела что-либо понять.

Возможно, желчь. Но не исключено, что все-таки камни в почках. Рентгеновские снимки все покажут. Нельзя забывать и о сколиозе, который тоже мог проявиться и в такой форме.

В общем, медики ничего толком не знали и только строили догадки, которые, как Эва знала, ни к чему не приведут. Потому что это была не та болезнь, которую можно диагностировать, притом что морфин и другие анастетики успешно облегчали боль.

В четыре часа дня Эва решила, что пора возвращаться в Кнутбю. Синдре вот уже пару часов как лежал в забытьи. Они успели немного пообщаться. Хотя он больше слушал, а когда уснул, Эва погрузилась в молитву.

Но боль скоро вернулась. У Эвы не осталось сил вот так сидеть и наблюдать за страданиями Синдре. Он не заметил бы ее отсутствия, и все-таки просто взять и уйти не позволяла совесть.

Пока она терзалась сомнениями, в палате появилась Анна Андерсон.

– Эва?

– Что ты здесь делаешь?

Этот не вполне вежливый вопрос вырвался у нее сам собой. Ответ на него оказался прост. Вчера Анну госпитализировали из-за приступа астмы. Эва знала, что такое с ней время от времени случается. Сегодня Анну выписали, и кто-то сказал ей, что Синдре лежит наверху, в стационаре.