Йонас Бонниер – День гнева (страница 25)
– Позволь мне заехать к тебе, – попросил Синдре с почтительностью в голосе, на которую она имела полное право рассчитывать.
– Нет, – ответила Эва. – Еще не время.
Она уже жалела, что позвонила ему, и дала отбой.
Если после первой недели затворничества Эва утратила способность отличать день от ночи, то вскоре после этого она потеряла и счет дням. Она ела все меньше, все больше спала и разговаривала по телефону то с Петером, то с Синдре. На выходных виделась с детьми, но потом почти не помнила, о чем с ними говорила.
В понедельник утром Эва объявила Синдре, что хочет побеседовать с другими пасторами общины о том, что с ней происходит. Она почти забыла, что собиралась спросить Иисуса, какова роль Синдре в грядущем свадебном действе.
А роль его была велика! По какой-то непонятной причине Синдре не слишком интересовало содержание ее бесед с Иисусом. Возможно, он чувствовал, к чему Эва клонит, и как мог оттягивал момент обнародования того факта, что они с Петером оба равноправные помощники Фирцы. Синдре всячески манипулировал ею и извивался как уж на сковородке, пытаясь как можно дольше сохранять свое мнимое первенство по отношению к Петеру. Эва видела его потуги и чувствовала себя польщенной.
Но в мире, в котором она сейчас жила, реальная жизнь почти не имела веса.
– Я хочу прочитать проповедь сегодня во второй половине дня, – сказала она.
– Сегодня нет службы, – ответил Синдре.
– В таком случае я выступлю на пасторском собрании. И ты здесь ничего не решаешь. Не переступай границы, Синдре, гордыня – грех.
И Синдре отступил. Разумеется, сказал он, Эва может прийти на пасторское совещание у Пера и Ирмы Флудквист и рассказать, что считает нужным. Слушать ее – большая честь. Синдре уже намекал пасторам, что случилось с Эвой, и они стали расспрашивать. Так что самое время приоткрыть дверь.
– Только не говори слишком много, – предупредил он. – Не больше того, чему приспело время. Потом ты еще вернешься к этой теме. Твоя работа слишком важна, чтобы остаться незавершенной.
В этом пункте Эва не могла с ним не согласиться.
Эва сидела рядом, когда Синдре читал вслух длинное откровение. На то, чтобы его записать, у Эвы ушло несколько дней. После первых недель абсолютного затворничества она несколько облегчила режим и теперь время от времени возвращалась к нормальной жизни. Дом Скугов постепенно оживал.
Отложив в сторону бумагу, Синдре не сразу нашел в себе силы говорить. Так или иначе, в этом откровении Господь упомянул его несколько раз.
– Это нам с Петером предназначено привести тебя к небесному супругу, – наконец сказал Синдре. – Нам обоим.
Эва кивнула. Синдре был вынужден признать Петера своим равноправным союзником. Иисус ясно выразился, что они нужны ему оба. Порядок был восстановлен.
Эва оказалась не готова к такому повороту событий. Это была пощечина. Разве Петер не колесил по всей Швеции, Норвегии и Северной Европе на своем большом автомобиле? Разве он не тосковал по ней? Она не могла припомнить, когда они спали вместе в последний раз. Сколько времени прошло с тех пор, месяц или больше?
Как-то в субботу в конце апреля он вышел из ванной после душа. Эва почти смутилась при виде собственного мужа, на котором было только обернутое вокруг талии полотенце. Теперь он был так близок ей, во плоти и крови, а не только душой и мыслями. Он выглядел натренированным, хотя никогда не посещал тренажерный зал. Мускулы на животе можно было пересчитать, и с годами они не теряли формы.
Эва совсем обессилела за месяцы затворничества, но игра стоила свеч. Синдре признал новые правила. На днях он рассказал, что родители Кристины получили правленый протокол вскрытия и больше не объявлялись. Очевидно, проблема разрешилась.
И вот наконец появился Петер. Он вернулся вчера, без предупреждения, после двухнедельных странствий по дорогам Северной Европы. Если он и посылал ей сообщение, то Эва его не слышала. В последнее время она все чаще игнорировала сообщения.
Но теперь он был здесь, как живая греческая статуя. И то, что он сказал перед тем, как войти в ванную, шокировало ее. Притом что последние несколько месяцев Эва сама много думала об этом и успела свыкнуться с этими мыслями, услышать нечто подобное от кого-то другого было в высшей степени странно.
Итак, Петер сподобился откровения. В машине, на стоянке, когда «дворники» отчаянно метались по ветровому стеклу, разгоняя дождевые струи. Для него это вылилось в серьезное потрясение. Возможно, потому, предположил он, что в это время Эва была так близка к Господу.
– Речь шла о возвращении Фирцы домой, – продолжал Петер. – О том, что с ней это произойдет раньше, чем с остальными. Господь Иисус не может больше ждать, он слишком скучает по своей супруге.
После этого Петер ушел принимать душ. Эва осталась сидеть на постели, осмысляя радостную новость, которой он поделился уверенно и спокойно, держась за ручку двери ванной.
«Неужели нельзя было сделать это в другой обстановке?» – спрашивала себя Эва. Интересно только, как выглядит обстановка, в которой обычно сообщают человеку, что он скоро умрет? Может, это принято делать за столиком ресторана с белой скатертью и зажженными свечами? Или в постели, после физической близости? На семейном совете, в присутствии детей?
Нет, ответила себе Эва. Не существует более или менее подходящей обстановки для такого известия. Хотя Петер никогда не отличался склонностью к красивым жестам. Он и предложение ей сделал по дороге в магазин «Иса». Эва улыбнулась.
Итак, она умрет. Вопрос – когда, как скоро? Радовало ли ее возвращение домой? Этого Эва не знала. Она сидела на постели и слушала, как в ванной шумела вода. Всего пару дней назад Эва записала строчки последнего откровения и чувствовала, что пройдут месяцы, прежде чем она сможет оправиться, как душевно, так и физически.
И вот теперь узнала, что оправляться, наверное, вообще не имеет смысла. С другой стороны, после длительного одиночества, которое она делила только с Иисусом, откровение Петера выглядело не таким уж шокирующим.
Но, выйдя из ванной, Петер снова поднял эту тему, и сразу все изменилось. Избранничество, высшие цели – все упростилось до банального расчета.
– Чтобы я мог лучше к этому подготовиться, – начал Петер, как всегда без широких жестов, и Эва впервые заметила, что он избегает смотреть ей в глаза, – думаю, имеет смысл предложить Лилиан Грёнберг переехать сюда. Лучшей замены тебе, чем Лилиан, нам не найти. И чем скорее это произойдет, тем лучше. Ты будешь с нами, и это облегчит тебе переход… Если тебе это нужно, конечно.
Слова медленно доходили до ее сознания и застревали там, не будучи в полной мере осмысленными. Лилиан Грёнберг? Новая няня Синдре с пухлыми губами и манерой шепелявить?
– Что ты сказал? – переспросила Эва. – Боюсь, я не совсем тебя поняла…
– Но ты же ее видела, – продолжал Петер, – у Синдре, или как?
– Ты хочешь, чтобы Лилиан Грёнберг к нам переехала? – Эва произнесла эту фразу, все еще не вполне ее осознавая. Когда Петеру могло прийти в голову заменить Эву какой-то глупой няней? Может, в то самое время, когда Эва пыталась совладать с гордыней Синдре и восстановить равновесие в их троице?
Петер скинул полотенце на пол и, голый, рылся в шкафу в поисках трусов.
– Я совсем не уверен, что смогу выдержать все это, Эва, – рассуждал он. – Я имею в виду твой уход. Понимаю, что это большая радость, и все-таки…
Петер оглянулся и посмотрел на нее, – с трусами в руке и глазами, полными слез. Потому что это ведь были слезы?