Йон Линдквист – Звездочка (страница 7)
— О чем ты?
— Будешь болтать. Болтать не закрывая рта, уж я-то тебя знаю!
— Нет, я обещаю.
— А что ты будешь делать?
Лайла взяла у мужа куртку и помогла ему надеть ее.
— Покормлю, поменяю подгузник, проверю, что у нее все хорошо.
Когда Леннарт уехал, Лайла выждала минут двадцать, слоняясь по дому и перекладывая вещи с места на место. Она хотела убедиться, что он ничего не забыл и уже точно не вернется. Наконец она решилась спуститься в подвал.
Девочка лежала в старой детской кроватке Джерри, разглядывая разноцветных пластиковых зверюшек, подвешенных в изголовье. Вид у нее был болезненный. Она показалась Лайле бледной и исхудавшей. Ребенок должен дрыгать ручками и ножками, иметь здоровый румянец, радоваться жизни!
— Бедняжка, невесело тебе у нас, да? — сокрушалась Лайла. Взяв малышку на руки, она похромала к кладовке. Там на нижней полке хранилась коробка с детской зимней одеждой, откуда она вытащила самый первый комбинезончик Джерри. С подступившими к горлу слезами она стала одевать девочку: сначала комбинезон, потом шапочка, закрывающая уши.
— Вот так, бедняжка. Теперь ты у нас красивая.
Всхлипывая, Лайла пошла к лестнице, ведущей из подвала прямо во двор. Маленький сверток в руках пробуждал столько воспоминаний. Пусть Леннарт говорит что угодно, но она правда любила их сына. Ей нравилось заботитьcя о ком-то, кто не выжил бы без нее. Не самое достойное основание для того, чтобы заводить детей, но она старалась быть хорошей матерью.
Отперев дверь, Лайла вышла на улицу и вдохнула прохладный осенний воздух. Личико девочки наморщилось, когда она открыла ротик, будто пытаясь попробовать свежий воздух на вкус. Лайле показалось, что малышка стала дышать глубже. Лайла начала осторожно подниматься по лестнице, озираясь по сторонам.
«Успокойся, Лайла! Остаток разума потеряла?»
Их дом находился на отшибе, но даже если бы кто-то из соседей и увидел ребенка или услышал его крик, что с того? Они девочку не крали, и ее все равно никто не разыскивает. Лайла проверяла: в газетах ни слова. И раз уж Лайла Сёдерстрём гуляет по своему участку с ребенком на руках, значит тому есть объяснение. Так все и подумают, а не побегут к телефону звонить в полицию.
Поднявшись наверх, Лайла пошла в самый дальний уголок участка к беседке, спрятавшейся в кустах сирени. Осень стояла теплая, и листья еще даже не начали сворачиваться, так что Лайлу с малышкой укрывали пышные заросли кустов сирени. Наконец она могла расслабиться.
Посидев немного, Лайла прогулялась с ребенком на руках по участку, избегая открытых мест. Она показала девочке грядки, кусты крыжовника и яблони — ветви гнулись под тяжестью созревших плодов. Взгляд малышки оживился, и чем дольше они гуляли, тем ярче становился румянец у нее на щеках.
Стал накрапывать дождь, и они вернулись в дом. Лайла развела смесь и уселась в кресло, уложив малышку на колени. Девочка пососала рожок всего пару минут, а потом сразу уснула. Лайла ходила по дому, наслаждаясь этим забытым ощущением: маленький теплый комочек у тебя на руках. Вдруг раздался звонок. Лайла инстинктивно крепче прижала ребенка к себе. Она взглянула на телефонный аппарат. Он не смотрел на нее, ведь он не мог ее видеть. Она ослабила объятия, и телефон зазвонил вновь.
Лайла поспешила в подвал, в то время как кто-то настойчиво пытался до нее дозвониться. Лишь когда она уложила ребенка в кроватку, подоткнула одеяло и поставила рядом жирафа, телефон стих. Она села рядышком и наблюдала за девочкой сквозь перекладины кроватки. Даже во сне выражение лица у ребенка было сосредоточенное и настороженное. Как бы Лайле хотелось, чтоб оно исчезло с этого милого личика!
«Спи, моя звездочка!»
Телефон снова зазвонил. Семь сигналов. Наконец она добралась до кухни и сняла трубку.
— Где тебя носит, черт побери? — сердито спросил Леннарт.
— Я была в подвале.
— Там телефон тоже слышно, разве нет?
— Я кормила ребенка.
Леннарт замолчал. Ей удалось дать правильный ответ. Когда он снова заговорил, голос звучал гораздо мягче:
— Она хорошо поела?
— Да, все до последней капли.
— И потом уснула?
— Да, сразу же.
Лайла присела на стул, прикрыв глаза. Самый обычный разговор. Мужчина и женщина говорят о ребенке. Она почувствовала необычайную легкость в теле, будто благодаря короткой прогулке килограммов двадцать сбросила.
— Так у вас все в порядке? — уточнил Леннарт.
— Да, все хорошо.
Судя по звуку открывающейся двери, кто-то вошел в комнату к Леннарту. Его тон сразу изменился:
— Понятно, ну ладно. Я тут еще задержусь, у нас не все гладко идет.
— Ничего страшного, — сказала Лайла, улыбаясь. — Можешь не торопиться.
Осень у Леннарта выдалась занятая. Как минимум раз в неделю его вызывали в Стокгольм, дома тоже приходилось много времени просиживать за синтезатором. Одна звукозаписывающая компания наняла его поработать над новым альбомом Лиззи Кангер. Девчонка раскрутилась после участия в отборочном конкурсе перед Евровидением, но ее дебютный альбом раскритиковали в пух и прах.
Леннарт просто взял и написал для нее новые песни, оставив пару аккордов из того барахла, которое ему поручили переработать. Да и это он сделал лишь для того, чтобы автор песен не начал протестовать, ведь Леннарт полностью перепахал его поле. Взявшись за эту работу, Леннарт прекрасно понимал, во что ввязался. На первой же встрече с компанией звукозаписи его заставили прослушать кошмарную песню, о существовании которой не знал разве что глухой. После того как прозвучал припев с очень посредственными стихами, заказчик выключил проигрыватель и сказал Леннарту: «Нам нужно нечто в этом роде, понятно?»
Леннарт кивнул, выдавив из себя улыбку, а перед его мысленным взором простерлась пустыня, посреди которой лежит скелет и, протягивая к нему руки, молит о помощи.
Малышка стала его спасением. Он всегда с нетерпением ждал тех моментов, когда сможет отвлечься от постылой работы и провести время с ней. Леннарт с благоговением слушал кристально чистый голосок девочки, понимая, что в его жизнь шло нечто сверхъестественное и это важнее его тщетных попыток написать хит, важнее его существования в целом.
Она — воплощение музыки. Она — сама музыка.
Леннарт всегда считал, что любой имеет музыкальные способности. Они дарованы нам с момента рождения. Но с малых лет нас пичкают всякой безвкусицей, и мы начинаем думать, что это и есть музыка. Поэтому, услышав по-настоящему красивую мелодию, мы пожимаем плечами и переключаем канал, не в силах распознать прекрасное.
Малышка была живым доказательством его теории. Ни один грудной ребенок на земле не был способен выпустить наружу заключенную в нем еще не испорченную музыку, а девочка могла. Поэтому Леннарт верил: судьба не случайно свела их вместе.
Лайла тоже повеселела с тех пор, как малышка появилась в доме, с облегчением отметил Леннарт. Иногда она даже напевала что-нибудь себе под нос. Сплошь избитые шлягеры, конечно, но все равно приятно было слушать ее красивый голос, пока он сидел за синтезатором и пытался, добавив неожиданный минорный аккорд, приукрасить очередную никчемную песню, состоящую из банальных трезвучий. Все равно что свинью во фрак одевать.
Однако в каждой бочке меда найдется своя ложка дегтя.
Однажды вечером Леннарт только вышел из бойлерной, где подкинул в огонь пару колобашек, и собирался пойти укладывать малышку, как вдруг услышал странные звуки. Остановившись у приоткрытой двери в детскую, он прислушался. Девочка тихонько напевала мелодию, которая показалась Леннарту ужасно знакомой, но он не мог разобрать, что это, пока у него в голове не возникла строчка из песни. Не может быть! Он не верил своим ушам. Да она же поет «Strangers in the Night»![2] Леннарт распахнул дверь и вошел в детскую. Малышка тут же замолчала.
Он взял девочку на руки и заглянул в ее бездонные глаза. Казалось, ее взгляд всегда блуждает где-то, не желая останавливаться на нем. Все ясно. Лайла научила ее своей любимой песне. Это «Тысячу и одну ночь» в исполнении Лассе Лённдаля — слащавая версия хита Синатры «Незнакомцы в ночи».
«Вот оно как выходит, да?»
Маленький ребенок вообще не в состоянии запомнить и воспроизвести какую-либо мелодию. Но об этом Леннарт даже не подумал. Девочка столько раз выходила за грани возможного, что он перестал удивляться ее выдающимся способностям.
«Вот оно как выходит, да?»
Дрянная музыка словно дерьмо: что ни делай, какие преграды ни строй, а она найдет щель, чтобы просочиться. Не успеешь глазом моргнуть, как она заполонит собой все.
Леннарт уложил малышку на ковер, и она начала бить маленьким кулачком по разноцветным кубикам, которые оставила там для нее Лайла. Он откашлялся и запел тихим голосом «Песнь Вермланда». Малышка продолжала разбрасывать вокруг себя кубики, пока они все не откатились так далеко, что ей уже было до них не дотянуться. На пение Леннарта она не обратила никакого внимания.
Зима выдалась теплая, и до самого конца декабря Лайла выходила с малышкой на прогулку, пользуясь моментами, когда муж уезжал в Стокгольм. В январе похолодало, а затем повалил снег, и прогулки прекратились. Лайлу не страшили морозы — она боялась оставить на снегу следы.
Леннарт строго-настрого запретил жене разговаривать с малышкой, петь, да и просто шуметь, когда она поблизости. Он хотел, чтобы девочка росла в полной тишине. Исключение составляли лишь музыкальные упражнения. Осознав, в чем заключается его замысел, Лайла решила, что ее муж окончательно сошел с ума, но не стала ему перечить. Пусть поступает, как ему угодно, а она постарается дать девочке настолько нормальное воспитание, насколько сможет.