Йон Линдквист – Икс. Место последнее (страница 5)

– Кто-то ведь это сделал, – сказал Томми, глядя в темные сочувствующие глаза Хагге. – Кто-то смог забрать у нас Ханса-Оке. Мы же не можем так это оставить, правда? Давай-ка позвоним Хенри.

Хагге вздохнул и улегся на сиденье, положив голову на лапы. Томми почесал его за ухом, Хагге задрожал от наслаждения, и Томми это немного утешило. Он достал телефон и нашел номер «Дон Жуана Юханссона». Нацепил вымученную саркастическую улыбку, чтобы войти в образ Томми Т., и позвонил.

В 2004 году полиция перешла на использование новой системы радиосвязи, и, поскольку после этого прослушивать полицейскую волну стало невозможно, Томми решил отказаться от услуг временных информаторов и найти постоянный источник. Он искал того, кто снабжал бы его новостями с места событий, прежде чем их приукрасят и подадут на пресс-конференции в изящной упаковке.

Томми прозондировал почву, и его выбор пал на Хенри Юханссона. Во-первых, он работал в тогдашней криминальной полиции, во-вторых, у него были дети от четырех разных женщин, и он содержал трех из них. Он был осведомлен, тщеславен и находился на мели, что хорошо отвечало целям Томми.

Томми недолюбливал Хенри, но вместе с тем испытывал к нему сочувствие: в свои пятьдесят четыре года он красил седеющие волосы, сделал пересадку с затылка на челку, ходил в тренажерный зал, играл в сквош и занимался экстремальными видами спорта, чтобы приударять за женщинами на тридцать лет моложе себя.

Но свою работу он выполнял. За прошедшие годы Хенри продал Томми столько ценной информации, что оставалось непонятным, как его еще не поперли из подразделения, которое теперь называлось «Национальный оперативный отдел», НОО.

Пошли гудки, и Томми откашлялся, чтобы голос зазвучал так вальяжно и самоуверенно, как того требовал его образ. Уже через несколько секунд послышался голос Хенри, который показался Томми наигранно суровым. Так встретились две роли.

– Томми, это ты?

– А кто же еще, с моего-то номера?

– Говорят, ты умер.

– Кто говорит?

– Люди.

Томми посмотрел на Хагге и покачал головой. Надо бы при случае выяснить, откуда пошли слухи о его смерти, – уж очень неприятно постоянно доказывать всем, что ты еще жив.

– Это я, и я не умер. Нужно кое-что проверить. С наличностью сейчас хреново, но могу предложить взамен важную инфу.

Сохранить работу Хенри отчасти помогли лакомые кусочки, которые ему иногда подбрасывал Томми. Их можно было предъявить начальству в качестве результата тяжелого полицейского труда.

– Насколько важную?

– Предположим, один из главных хулиганов Стокгольма лежит мертвый в собственном доме, и его еще никто не обнаружил.

– Слушаю.

Было неприятно говорить о Хансе-Оке таким образом, но именно так выражался Томми Т., а с людьми вроде Хенри лучше не выходить из образа.

– Сначала я, – сказал Томми. – Это пустяк. Мне только надо знать, не появлялся ли в последнее время на рынке дешевый и качественный кокс.

– Пустяк? То есть ты спрашиваешь, могу ли я подтвердить, что Стокгольмское подразделение по борьбе с наркотиками полностью облажалось, поскольку пригороды переполнены дешевым кокаином запредельно высокого качества?

– Известно, откуда он взялся?

– Ты что-то говорил о мертвом хулигане.

Томми вкратце рассказал о том, что произошло с Хансом-Оке, и поклялся, что ничего в доме не трогал.

– Ладно, – сказал Хенри. – Это всё?

– Кокс. Кто его привез?

– То есть ты спрашиваешь…

– Хенри, прекрати. Просто ответь.

Хенри фыркнул. Томми не знал, откуда взялась эта манера излагать факты в форме гипотетических вопросов. Из какого-нибудь кино, не иначе. Это жутко раздражало. Голос Хенри прозвучал обиженно, когда он произнес:

– Не надо спрашивать о том, что и так знаешь.

– Значит, они?

– Ну а кто еще? Объемы-то какие.

Томми завершил разговор и уставился вперед, все еще держа телефон в руке. Усыпанная листвой лесная дорога простиралась перед ним подобно то ли иллюзорному обещанию, то ли завуалированной угрозе.

Если бы не «Х» в записях Ханса-Оке, Томми бы тут же решил, что все именно так, как частично подтвердил Хенри. Что за этим стоят колумбийцы. Только у них есть достаточно надежные контакты с производителями в джунглях, чтобы обеспечить поставки такого масштаба. Но из тех, кого знал Томми, никто не обладал необходимыми экономическими ресурсами. Может ли Икс быть совершенно новой фигурой на этом рынке?

Есть только одна ниточка, за которую имеет смысл потянуть, одно место, куда надо съездить. Томми мог сразу убить двух зайцев и заодно навестить свою сестру Бетти и ее сына Линуса, раз он все равно направлялся туда. В Сарай.

Сарай

Как в горнило кладут вместе серебро, и медь, и железо, и свинец, и олово, чтобы раздуть на них огонь и расплавить; так Я во гневе Моем и в ярости Моей соберу, и положу, и расплавлю вас.

Согласно современному мифу, Великая Китайская стена – единственное рукотворное сооружение, видимое с Луны. Это неправда, ведь она слишком узкая и неровная. Было бы логичнее, если бы с Луны был виден Сарай, так что давайте пофантазируем. Допустим, астронавт, стоя на ближайшем к нам небесном теле, достанет очень мощный бинокль и направит его на Швецию, а точнее, на северные районы Стокгольма. Что же он увидит?

В условиях хорошей видимости он, возможно, с трудом различит контуры буквы «Х», со всех сторон окруженные зеленью. Словно какой-нибудь межгалактический пират пометил место, где зарыл сокровища. Но предположим, астронавт имеет в своем распоряжении высокотехнологичный бинокль со штативом. И может еще больше увеличить рассматриваемый объект. Тогда он увидит, что ошибся. То, что он принял за букву «Х», состоит не из двух пересекающихся линий, а из четырех, которые стремятся друг к другу, но не пересекаются. В середине есть пустое пространство.

Астронавт еще немного увеличивает масштаб и видит, что четыре линии – на самом деле четыре здания, вероятно, гигантского размера. Зум достиг предела. Астронавт отрывает взгляд от окуляра и думает, что многого не знает о Швеции.

Разногласия вокруг перестройки «Слюссена»[4] – ничто по сравнению с волной протестов, которая поднялась в конце пятидесятых годов, когда обнародовали планы застройки южной части парка Хага. За время, пока проект находился на рассмотрении, образовывались инициативные группы, проходили демонстрации, архитекторы писали статьи в газеты, собирались тысячи подписей. Необходимость строительства жилья никто не отрицал, но не там и не так.

Правда, речь шла о незастроенном участке леса. План не затрагивал шатры Густава III, «Храм „Эхо“» и дворец Хага, но тогда, выходит, эти культурно-исторические памятники будут соседствовать с чудовищем? Доступные для просмотра чертежи и макеты демонстрировали четыре суперсовременных здания, расположенных под углом друг к другу, двенадцать этажей, возвышающихся над вершинами деревьев.

Протесты становились все громче, архитектору Суне Гранстрёму неоднократно угрожали убийством. Тем не менее проект прошел, и в окончательных планах обнаружилось уже совершенно исполинское здание – еще больше и еще выше макетов, которые вызвали такой взрыв всеобщего негодования. Затем началось строительство.

Говоря сухим языком цифр: четыре корпуса, двадцать подъездов в каждом. Двенадцать этажей превратились в пятнадцать. Две тысячи четыреста квартир. Однокомнатные, двухкомнатные, трехкомнатные и несколько четырехкомнатных на самом верху. В общей сложности около шести тысяч жителей. Как город Филипстад, только в высоту.

Когда начали заливать бетонный фундамент и крепить временные опоры, протесты стихли. Позднее соцопрос показал, что те полпроцента, которые социал-демократы потеряли на выборах 1964 года, в первую очередь стали следствием строительства Сарая. На этом все закончилось.

Возможно, название «Сарай» звучит неуместно. Ведь он напоминает дом не больше чем холодильник лебедя. Но, во-первых, творцы-инженеры испытывали слабость к такого рода названиям, будто пытались воззвать к мифическому «дому для народа» при помощи магии букв, а во-вторых, на месте, где сейчас восемнадцатый подъезд секции В, когда-то действительно стоял сарай. Он находился на территории усадьбы и служил жильем дворнику и его семье.

Сарай был готов к заселению весной 1963 года, и, хотя он стал символом программы строительства миллиона квадратных метров жилья, вернее ее безудержной мании величия, чисто технически он не является частью этого проекта, ведь его примут только тремя годами позже. Безумие Сарая принадлежит только и исключительно ему самому, хотя он и делит диагноз с жилыми комплексами в соседних районах.

Большинство первых обитателей дома мы сегодня называем этническими шведами, но и финнов было немало. Хагалундское депо нуждалось в рабочей силе, а финны прекрасно справлялись с ремонтом и обслуживанием пострадавших от мороза поездов. Жильцы устраивались также в типографии и мастерские в промзоне неподалеку. Добавим к этому студентов Каролинского мединститута, снимавших однокомнатные квартиры на нижних этажах, и санитарок из Каролинской больницы. Плюс несколько семей врачей, которые селились исключительно в престижных четырехкомнатных квартирах на верхних этажах.

Со временем финны и финляндские шведы составили самое многочисленное меньшинство в корпусах на южной стороне комплекса, которые проходят под обозначениями «В» и «Г». Когда во дворе, где еще не успели укорениться деревья, устраивали вечеринки в складчину, в меню неизменно присутствовали пироги, а в музыкальном репертуаре – танго.