Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 7)

….бапа полицейский….

– то, что он знал о ребенке, как будто ускользнуло в темноту. Он и знал, и не знал одновременно, и сомневался что смог бы что-то рассказать, даже если бы захотел.

Полицейский посмотрел на него своим стеклянным взглядом и выпустил его подбородок. Мальчик стоял, прижав подушку к животу, и думал о Споке, о вулканском захвате, о чем угодно, только не о человеке перед ним.

– Беги играй, – сказал полицейский.

Ноги мальчика не слушались его в достаточной степени, чтобы можно было прямо последовать приказу, но шаг за шагом он начал удаляться от полицейского. Он не пошел к шалашу, а сделал большой крюк по направлению к озеру Рокста-трэск где сел на скамейку и стал ждать.

Мальчик просидел на скамейке два часа Только через час он пришел в себя и сообразил подложить себе подушку, чтобы сидеть было удобнее.

Он тесно был знаком с вредностью, недружелюбием и просто жестокостью. Но зло оставалось просто абстрактным понятием, с которым он никогда не сталкивался и даже думал, что оно существует только в кино и в телевизоре. Теперь он уже так не думал.

Полицейский, который приходил, когда мальчика задержали за магазинную кражу, был груб и неотесан, но полицейский в лесу представлял собой что-то совершенно другое. Он был злым.

Злым?

Полицейский же просто задал несколько вопросов и взял его за подбородок. И все. Как же мальчик мог быть уверен, что столкнулся со злом?

Для начала ему нужно было просто подумать о ребенке. Мальчик был убежден, что этот полицейский и причинил ребенку зло, что от этого полицейского ребенок и сбежал. Но и это не было решающим фактором. Мальчик напряг мозг, чтобы найти ясную формулировку, которая помогла бы это полностью понять.

Да. Вот оно. Однажды мальчик катался с мамой на лыжах в Норвегии. По краю одного из склонов шло высокое ограждение. Мальчик подъехал к ограждению, чтобы посмотреть, что там за ним. Когда он наклонился вперед, в животе у него засосало. В полуметре от него открывалась почти стометровая пропасть, уходящая вниз к озеру, которое было полностью в тени, отчего лед казался черным. Стоило только лечь на спину и проскользнуть под ограждением как он покатился бы вниз к озеру.

Чувство, которое он испытал, стоя перед этим полицейским, было таким же. Как будто он стоял на краю пропасти и в любой момент мог упасть вниз. И так же, как в некоторые особенно плохие дни, когда он ждал поезда в метро и у него появлялось побуждение броситься на пути, ощущалась какая-то тяга….

Мальчик выпрямился. Теперь, когда он об этом задумался, он понял, что та же тяга исходила и от ребенка. Но он же не думал, что ребенок злой.

Или думал?

Было больше двух ночи, когда я отложил ручку и закрыл блокнот, не добравшись до части о трансцендентности. Город в эту ночь наверняка ликовал: еще три года правления социал-демократов. Потные лица, красные стяги и букеты роз. Я старался почувствовать радость – моя команда выиграла, но чувствовал лишь давление в черепной коробке и глубочайшее одиночество.

Я достал альбом «Some Great Reward» группы «Депеш Мод» и установил иглу проигрывателя на первую песню с обратной стороны. «Somebody». Я ничего не имел против Дейва Гаана, но в подобные моменты мне был нужен голос Мартина Гора. Я сел, скрестив ноги, на полу перед колонками и закрыл глаза.

Гор успел пропеть первые слова, но тут игла вдруг подскочила, издав шипящий звук, и ее утянуло к внешнему краю пластинки. Я аккуратно приподнял иглу указательным пальцем, но, когда попытался опять установить ее на первую дорожку, она отклонилась и опять оказалась за пределами пластинки, как будто бы винил нес статический заряд, который отталкивал иглу.

Пришлось нести бремя этой ночи без утешения. Я расстелил свой матрас и белье, долгое время лежал без сна и думал про Улофа Пальме. Вся эта радость вокруг него и в то же время ненависть яппи – непримиримые противоречия. Мысли потекли дальше – к противоположности огня и воды, жизни и смерти, и где-то в этот момент я заснул.

Я проснулся рано утром оттого, что что-то упало на пол. Серого света, проникающего через жалюзи, было достаточно, чтобы увидеть: это был мой малый призовой кубок с прошлогоднего чемпионата Скандинавии, который стоял у меня на подоконнике. И я снова заснул.

Задним числом я могу удивляться, что не заметил знака, не почувствовал, что нужно сложить одно с другим. В то же время это совершенно естественно. Что толку в сложении фрагментов, если конечный результат получится доселе невиданным, из ряда вон выходящим?

Помню вышедший перед выборами рекламный ролик социал-демократов, снятый Роем Андерссоном. Припев «ома-ома-ма» и пронзительный гитарный рифф на фоне кадров с изображением общества, в котором отсутствует всякое сочувствие. Ролик заканчивался вопросом: «Почему мы должны заботиться друг о друге?»

Я так и этак покрутил в голове мысль о том, что давление, которое я ощущаю, предчувствие грядущих изменений или катастроф, вызвано давлением в обществе, которое связано с выборами. Что-то, что должно было случиться, вошло в свою заключительную фазу.

Утром после выборов на входе появилось объявление, приглашающее жителей дома принять участие в обсуждении перевода прав аренды в жилищные права. У меня было весьма смутное представление об этом вопросе, и я не обратил на объявление особого внимания, а вместо этого пошел в город, чтобы поискать признаки изменений.

Я был молод. Мне нужны были большие эмоционально заряженные сдвиги, я не обращал внимания на мелочи вроде объявлений. Я одновременно был и проницательным, и легковерным. Сидел в кафе, ходил по улицам и изучал лица людей и их манеру держаться. Указывало ли что-нибудь на то, что теперь мы начали заботиться друг о друге немножко больше?

Нет. Возможно, я просто проецировал свое собственное чувство одиночества на ближнего своего, но единственное, что я замечал вокруг, была все та же изоляция и замкнутость в собственных мирках. То единение, о котором говорили социал-демократы, возможно, было только мечтой в воображении Улофа Пальме, букетом увядающих роз.

Погруженный в свои мрачные мысли, я вернулся домой. Во дворе встретил Эльсу. В этот раз с ней была девочка примерно того же возраста, что и Деннис. В одной руке она держала веревочку от надутого гелием воздушного шарика в виде кролика. Эльса рассказала, что они были в Скансене и теперь идут домой пить сок и есть булочки. Наученный горьким опытом с Деннисом, я не стал вступать в разговор с девочкой, сказал только что-то одобрительное про ее шарик и пошел своей дорогой.

Когда я наполовину поднялся по лестнице, то услышал крик и обернулся посмотреть, что произошло во дворе. Через перила увидел, что девочка упустила свой шарик. Он медленно двигался с потоком воздуха, а внизу болталась веревочка.

Двумя скачками я спустился с лестницы, надеясь подпрыгнуть и схватить шарик, пока он не улетел, рассудив, что я на пару десятков сантиметров выше и на много лет младше, чем Эльса. Пробежал какое-то расстояние в их направлении, но остановился и не смог отвести взгляд.

Шарик замер. Абсолютно неподвижно он висел в воздухе посреди двора, в трех метрах над землей. Эльса и девочка тянулись за ним, но не доставали. Я подошел к ним, встал на цыпочки, схватился за веревочку и вернул шарик девочке.

И я, и Эльса смотрели в ту точку, где только что был шарик, как будто пытаясь рассмотреть невидимый стеклянный потолок, паутину или еще что-нибудь. Но ничего не было видно.

– Должно быть, давление воздуха, – сказала Эльса и дотронулась до виска. – В голове тоже чувствуется, мне кажется.

– Точно, – сказал я и только в этот момент осознал свистящее, давящее ощущение в черепе. Потер лоб и сказал: – Просто привыкаешь как-то.

Эльса с девочкой поднялись на следующий этаж, держа шарик на уровне своего тела. Когда они поднялись на пролет над моим потолком, веревочка снова вырвалась у них из рук и шарик устремился в небо.

Еще было совсем светло, когда мальчик встал со скамейки и осторожно пошел к лесу. Солнечные зайчики по-прежнему прыгали по земле, но у мальчика не было настроения играть. Лес больше не был площадкой для игр, а превратился в такое же место, что и все остальные. Место, полное опасностей.

В воздухе разливался болотный запах от грязного ручья, и мальчику показалось, что это пахнет мертвечиной. Полицейский мог найти шалаш, найти ребенка, и что же он тогда сделал? Вот оттого-то мертвечиной и пахло.

Мальчик шел осторожно, чтобы не ломать ветки. Обернул пластиковый пакет вокруг руки, чтобы не издавать лишних звуков. По дороге все время оборачивался из страха, что между деревьев вдруг мелькнет темно-синяя форма. Когда приблизился к шалашу, присел на корточки и затаился.

«Эй, – прошептал он. – Эй!»

Ни звука, ни движения. С учетом телосложения полицейского невозможно было представить, что он находится внутри шалаша. Дерево бы наклонилось, если бы вообще смогло выдержать такой вес. Мальчик окинул взглядом ствол в поисках признаков того, что на дерево залезал взрослый человек. Ничего не было видно. Может быть, полицейский все-таки находился внутри и схватил бы его своими ручищами, как только он приблизился. Существовал другой вариант, хороший вариант. Побежать домой со всех ног и никогда не возвращаться. Может быть, он бы так и поступил, если бы не эта… тяга. Шалаш тянул его к себе. С этой тягой можно было совладать, но он решил поддаться. Он забрался наверх опираясь на самую нижнюю ветку.