Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 48)

Я поднял глаза от человеческих останков и посмотрел на большой телевизор, который как-то раз помог им нести. Выключенный экран был залит кровью, а сзади тянулся шнур, который вел к видеокамере на штативе. Красная лампочка указывала, что идет запись. На стойке для телевизора находилось несколько кассет с этикетками, на которых от руки были подписаны даты.

Я поберегу нервы читателя и не стану подробно описывать содержимое кассет, но кое-что все же нужно рассказать, чтобы объяснить, что двигало Парой мертвецов.

Мы взяли с собой камеру и кассеты, потому что они могли содержать сведения, раскрывающие нашу тайну. Никто не видел, как мы вошли в квартиру, и мы решили не вызывать полицию. Надеялись, что пройдет несколько дней, прежде чем на лестничной клетке начнет пахнуть, и тогда наши следы уже могут быть уничтожены микроорганизмами. Мы надеялись на это.

Эльса не хотела видеть, что записано на кассетах, и удовлетворилась нашим с Оке пересказом. Мы пошли ко мне домой и подключили видеокамеру к телевизору, который я купил у тех, чьи записи мы сейчас собирались смотреть. Нам обоим было довольно невесело. Оке вертелся в кресле, а мои пальцы вспотели, когда я перебирал корешки кассет.

– Как поступим? – спросил я. – Начнем с самого начала, да?

– М-м-м, – сказал Оке. – Всегда ведь можно перемотать. Если что.

Независимо от того, насколько нас закалили сцены, разыгрываемые на наших глазах на лугу, это было не то же самое, что смотреть, как в нашем мире разрушаются тела. Я поставил кассету с маркировкой «28/9 – 18/10 1985».

Всегда ведь можно перемотать. Если что.

Первый эпизод был снят в душевой, может быть, в тот самый вечер, когда я пришел домой из «Моны Лизы» и услышал звуки жесткого секса. Лучшего описания и не требуется. Жесткий секс – женщина склонялась над ванной, а мужчина лихорадочно входил в нее сзади. Я почувствовал, что немного напрягся, и избегал смотреть на Оке. У женщины кровоточили кончики пальцев, иногда она опускала их в ванну, и ее тело безжизненно повисало в руках мужчины.

Точно так же продолжалось много дней и только в исключительных случаях – в прачечной. Он также начал практиковать с ней анальный секс, а она засовывала пальцы ему в анус и в рот. Это было так однообразно, что я быстро промотал пленку, не вызвав возражений у Оке. Сменил кассету, и только на следующей, снятой в середине декабря, все начало серьезно ухудшаться.

К тому времени их секс стал каким-то отчаянным и вызывал больше разочарования, чем удовольствия. Затем они начали резать себя. Сначала наносили только незначительные раны, которые можно было очистить и оставить открытыми. Лица искажены, кровь течет по конечностям. Затем – большие раны, куда можно было засунуть пальцы. Даже когда они задыхались от боли, их лица были озарены светом умиротворения.

Возможно, именно тогда они поняли, что на самом деле делают, какова цель их начинания. До этого они руководствовались тем же неосознанным чувством, которое подмывало меня, например, столкнуть людей на рельсы. Теперь они знали, для чего это все.

Особенно тяжело стало на все это смотреть, когда они начали использовать болеутоляющие, что позволило зайти намного дальше. Уже когда мы смотрели кассету с маркировкой «18/12-85 – 10/1-86», я взглянул на Оке, который съежился в кресле, и быстро промотал определенные фрагменты. В разрезах шириной в несколько сантиметров начала появляться плоть, кожа отслаивалась, оголяя нервы.

Оке тихо попросил:

– Может быть, достаточно, а?

Я выключил видеокамеру, и мы долго сидели, глядя в черный телевизионный экран, пока я не сказал единственное, что смог придумать:

– Вот и такое бывает.

– Да уж, черт возьми, – вздохнул Оке. – А потом они сидели и смотрели все это.

– Да, по своему большому телевизору.

Мы снова замолчали. Я провел пальцами по кассетам, которые должны были исчезнуть. Это свидетельство их подлинных желаний и тоски, скрытых под маской бесстрастного поведения. За пределами луга людям очень трудно понять себя.

Вечером я посмотрел последнюю запись, которая оканчивалась часом тишины, а потом в кадре появились я, Оке и Эльса, и камера постепенно выключилась.

Будет ли понятно, если я скажу, что безупречно слившееся существо на полу в своем мертвом покое было по-своему красиво? Однако процесс, ведущий к этому, никакой красотой не обладал, и пришлось выйти в туалет, где меня вырвало, прежде чем я смог досмотреть. Как ни парадоксально, все это стало более реальным, когда было снято на равнодушную неподвижную камеру, чем когда я был в комнате. Приходилось пару раз закрывать глаза, когда они изо всех сил пытались создать то, что человек создать не может.

Из всех возможных причин именно передозировка морфина казалась наиболее вероятной причиной их смерти. Они накачивали себя все больше и больше, чтобы выдержать то, что уже сделали, и двигаться дальше. Не успели сказать друг другу ни слова, когда это произошло, но, когда приблизилось время их последнего сна, они смотрели друг другу в глаза и улыбались друг другу любящей улыбкой. Они сделали то, что сделали, или, по крайней мере, сделали все, что могли. Теперь наши труды закончились, так что спи спокойно, мой друг. Если бы это зрелище не было так отвратительно, оно даже могло меня захватить.

Это может показаться абсурдным, учитывая то, что я уже написал ранее, но, когда я закончил смотреть запись, меня впервые пронзила мысль: луг опасен. От этой мысли я перешел к мысли о Ларсе. Уже в новогодний вечер части его личности были скрыты от меня, и, например, револьвер стал для меня неожиданностью. Судьба погибшей пары показала, насколько далеко луг может нас завести.

Было уже двенадцать, когда я поднял трубку, но я знал, что Томас тоже обычно полуночничает. У него часто возникали проблемы со сном. Он ответил только после третьего гудка. После нескольких вступительных фраз я сказал:

– Слушай, я уверен, что твой отец убьет себя.

– Ну а что, черт возьми, я должен с этим делать?

Я не рассказал Томасу всего, что знал о Ларсе, потому что это могло выдать секреты. Просто в общих чертах говорил о том, что он тоскует. Теперь я вступил на еще более опасную почву и сказал:

– Все, что он делает, связано с тобой. Он пытается вернуть минуты, которые вы переживали вместе. Твой девятый день рождения.

На несколько секунд повисла пауза. Возможно, Томас пытался вспомнить этот момент или просто осмыслить, что я только что сказал. Я почувствовал, что его тон немного смягчился, когда он спросил:

– О чем ты говоришь? Как он может это вернуть?

Я нашел нейтральный ответ:

– Он думает, что может. Думает, что всё в порядке. Купил все, что у тебя было. Твои подарки. Все. И планирует покончить с собой, когда все окажется на своих местах.

– Что это, черт возьми, за идея? Как он это только вообще придумал?

– Не знаю. Он так ужасно по тебе скучает.

– Он не хочет ничего знать обо мне.

– Думаю, что ты неправ, и думаю, что ты должен его навестить. Я могу пойти с тобой.

– Почему ты о нем беспокоишься?

Ответ, который я дал, несколько удивил бы меня всего несколькими месяцами ранее:

– Потому что я беспокоюсь о тебе.

У Томаса никогда не было привычки объяснять свое поведение или свои решения, и поэтому он неожиданно и совершенно естественно сказал:

– Я приду завтра в семь.

– Отлично. Увидимся.

– Спокойной ночи, ублюдок.

Я все еще хорошо спал в ту ночь. То, что я писал о трудностях сна, перестало быть актуальным с тех пор, как я начал путешествовать. Если у вас на физическом плане все в порядке, то, скорее всего, заснуть вам не дают мысли. Поскольку я перестал думать о себе и своих недостатках, сон обычно приходил быстро.

Я начал день с того, что пошел к Эльсе и кратко пересказал, что видел на пленках. Мы договорились, что их надо будет уничтожить, и я взял на себя обязательство позаботиться об этом.

Когда вернулся домой, сел на пол перед телевизором. Взял одну из кассет и отогнул защиту на внешней стороне, после чего начал вытягивать пластиковую ленту с магнитными канавками. На это потребовалось больше времени, чем я ожидал, и когда я вытащил ленту полностью, на полу лежала гора пленки. Я взялся за следующую. Потом за следующую.

Я ненадолго остановился перед тем, как взяться за первую кассету, вспоминая, как похолодели мои члены, когда я наблюдал за сценой в душевой. Посмотрел на кассету, на стол. Это было слишком опасно. Эту пленку я тоже уничтожил – и гора стала еще больше.

Наконец я нажал кнопку «Eject»[30] на камере и вынул последнюю пленку. Ее я тоже подержал в руках некоторое время. Не то чтобы я хотел увидеть это снова, нет, уважение к усилиям Пары мертвецов – вот что остановило мою руку. Они пострадали за свое дело, и в качестве доказательства для тех, кто остался, оставили пленку. Я хорошенько подумал. Тем, кто остался, нельзя было показывать эту запись, здесь она была просто доказательством, и на записи были мы с Эльсой и Оке. Я с усилием, так что заскрипели катушки, вырвал пленку и бросил ее в кучу. После этого запихнул весь этот салат из пленки в пакет из магазина.

На кладбище святого Юханнеса было пусто, и я вывалил кучу пластиковых петель в угол между лестницей и стеной. Смял газету, которую взял с собой, положил ее в кучу и поджег. Подождал, пока не убедился, что пленка занялась, и ушел. Когда вышел на улицу Дёбельнсгатан, обернулся через плечо и увидел столб черного дыма, как от жертвенного костра, взмывший рядом с витражными окнами.