Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 12)

Он прижимал клочок бумаги к ране, а в это время внутри снова начала подниматься темнота. Ребенок медленно наклонился вперед, вытянул руку и положил свою изуродованную ладонь на рану. У мальчика сжалось в груди, стало трудно дышать. Он попятился к выходу из шалаша, когда ребенок убрал руку. Крови больше не было.

Когда мальчику удалось слезть вниз, он чувствовал тяжесть в руках и ногах и голова его кружилась от недостатка кислорода. Он отошел на несколько шагов, и комок в груди начал исчезать. Мальчик смог несколько раз вдохнуть, и головокружение отступило. Он был на свободе.

Мальчик был на полпути домой, когда в двадцати метрах от себя увидел полицейского – тот стоял к нему спиной и смотрел в направлении озера Рокста-трэск. Мальчика пронзила паника, он осмотрелся кругом и увидел большой камень, за который успел спрятаться, пока полицейский не обернулся.

Он сидел неподвижно и прислушивался. Приближающихся шагов не было слышно. Через пару минут он решился въглянуть и увидел, что полицейский пошел в сторону шалаша. Мальчик скрестил пальцы и прижал ладони к животу, чувствуя себя кроликом, который попал на скоростное шоссе. Все вокруг было слишком огромным, непонятным и страшным.

Ему нужно было бежать домой. Запереть за собой дверь, поставить оттаивать замороженные булочки сидеть на балконе, читать «Человека-паука», пить сок с булочками и забыть обо всем, что здесь произошло. В отличие от кролика, у него такая возможность была.

Мальчик украдкой вылез из-за камня и прошел несколько метров по направлению к дому, где можно было укрыться от опасности когда из леса послышался крик. Из шалаша Если бы он не знал что это такое, то подумал бы что так кричит зверь – зверь, который попался в какую-то страшную ловушку. Но, к сожалению, он знал правду. Мальчик сжался и вцепился ногтями в ладони, так что правая опять начала кровоточить.

Может статься, важнейшие решения в нашей жизни мы принимаем без участия рассудка. Есть основания так полагать. Можно ли в этом случае говорить о чем-то, что напоминает понятие «судьба»? Вполне вероятно.

Мальчик развернулся и пошел назад к шалашу.

Здесь я остановился и пока не знал, как собраться с силами и дописать. Я сделал еще одну попытку и написал: «Как он и думал, тонкое дерево едва смогло выдержать вес полицейского». Потом взглянул на часы. Было почти два часа, время бежало быстро, пока я писал. Я поскорее сложил блокнот и ручку в полиэтиленовый мешок, допил холодный кофе и быстро пошел по улице Кунгсгатан, завернул на улицу Дроттнинггатан и направился к универмагу «Оленс».

Я разгорячился и вспотел, когда подошел к крутящейся двери, ведущей в отдел парфюмерии, так что замедлил шаги и постоял немного, дав сердцу восстановить ритм. Я предположил, что нельзя испытывать стресс, когда собираешься что-то украсть. Я говорю «предположил», потому что у меня не было опыта того, что правильно, а что неправильно. Меня не ловили с тех пор, как мне было одиннадцать лет, и тогда речь шла всего лишь о шоколадном торте в магазине «Сабис» в Блакеберге. После этого я никогда не попадался, хотя воровал пластинки, одежду, книги и газеты на многие тысячи крон.

Как я упоминал ранее, мой метод был очень прост. Я брал в руки понравившуюся вещь и потихоньку выходил из магазина. Если меня останавливали, я мог сослаться на рассеянность и затем заплатить за вещь. И даже это мне пришлось сделать всего один раз. Продавец, очевидно, в тот раз меня подозревал, но было сложно что-то доказать. Нужно добавить, что в те времена магнитные метки были только на более дорогих товарах.

Я спрятал свой пакет за чемоданом в отделе сумок, в который почти не заходили посетители, и пошел на дело. После трех заходов вверх по лестнице в отдел мужской одежды я набрал себе всего, что мне было нужно, а также взял новый свитер. Я так много напихал в пакет, что он едва помещался за чемоданом. Было еще без четверти три, поэтому я отправился в последний поход, на этот раз развлекательный, в отдел пластинок.

Уже издалека я заметил, что в демонстрационных ящиках с пластинками «Депеш Мод» больше пластинок, чем обычно, и когда я пролистал их, то обнаружил, что магазин получил альбомы «Some Great Reward» и «Construction Time Again» на японском виниле, которые стоили в три раза больше обычных. Как будто это играло какую-то роль. Я сунул пластинки под мышку и вышел.

Когда я спустился в отдел сумок, пластинки не поместились в пакет. Это не имело значения, потому что от отдела пластинок меня отделяло три этажа. Я взял свою добычу и довольно целенаправленно отправился к выходу.

Когда я вышел через крутящуюся дверь на улицу, меня накрыло. Каждый раз, когда мне удавалось потихоньку выйти из какого-нибудь отдела, я чувствовал легкую эйфорию, но настоящий поток эндорфинов накрывал меня только тогда, когда я уже совсем выходил из универмага и, так сказать, оказывался в родной стихии. Я выдохнул и почувствовал, как пузырьки углекислого газа побежали по кровеносным сосудам.

Именно тогда это и произошло…

Есть одна строчка из песни Моррисси, которую я пронес через всю жизнь и ждал подходящего момента, чтобы ее использовать. Она вошла в рассказ о воровстве, который я назвал «Майкен». Описанное чувство берет свое начало именно в том эпизоде перед входом в «Оленс». Это строчка из песни «Shoplifters of the world, unite»[9], и звучит она так: «A heartless hand on my shoulder, a push and it's over»[10].

Именно так все и было. Тяжелая ладонь опустилась мне на плечо, и за спиной послышался глубокий голос: «Ну-ка, стой. Дай-ка взгляну, что у тебя в пакете».

В то же мгновение пузырьки в крови лопнули, и внутри у меня все прямо-таки рухнуло. Еще были одна-две секунды, чтобы бросить вещи и пуститься наутек. На улице Дроттнинггатан было много народа, и, возможно, удалось бы смешаться с толпой. Но тогда пришлось бы бросить блокнот.

Не буду притворяться, что я видавший виды крутой парень. На самом деле ощущение чьей-то ладони на плече меня буквально парализовало. Когда я медленно обернулся, огромная часть меня – размером примерно с двенадцатилетнего подростка – ожидала увидеть, что надо мной возвышается тот самый полицейский. Конечно же, это было не так. Мужчина, который стоял передо мной, был ненамного выше меня и одет в гражданскую одежду. Охранник универмага. Он вытащил удостоверение из внутреннего кармана и показал мне.

– Пакет.

Я показал ему содержимое пакета: свернутые футболки, свитер.

– Ты за это заплатил?

Я кивнул.

– У тебя есть чеки?

– Я их… выбросил.

Все это было просто формальностью. Это было понятно по поведению охранника. По тому, как он положил свою большую ладонь мне между лопаток и подтолкнул назад в направлении универмага, было ясно, что он все понимает. Мы спустились по эскалатору в продовольственный отдел и прошли дальше в помещение, где мне пришлось вытрясти содержимое моего пакета на стол.

– Говоришь, ты за это заплатил?

Я кивнул. Мне ничего больше не оставалось.

– Хорошо, значит, так. Я могу организовать снятие отчетов по кассам в тех отделах, где все это продается, чтобы проверить, оплачены ли эти вещи. Следишь за мыслью?

Я следил.

– Но это занимает время. Черт побери. Мы оба знаем, что это время будет выброшено зря, потому что ты не заплатил за эти вещи. Сечешь?

Кивок. Кивок.

– Хорошо, хорошо. Итак, ты признаешь, что взял эти вещи и не заплатил за них?

Я не знал, как это все устроено. Отчеты по кассам? А их на самом деле можно получить? И все же была вероятность, что кто-то купил какие-то вещи по той же цене и в то же время, когда я был в магазине. Я покачал головой. Охранник опустил плечи, и лицо его стало жестче.

– Не признаешь?

– Нет. Я заплатил.

Охранник издал глубокий вздох и покачал головой. Он посмотрел на меня, и мне показалось, что сейчас он скажет уже что-то более грубое. Потом он взял пакет, повернулся на каблуках, вышел и захлопнул за собой дверь. Когда я через пару минут поднялся с места и подергал дверь, она была заперта.

Я не помню, о чем я думал все то долгое время, пока он отсутствовал. Я следил за движением минутной стрелки на циферблате настенных часов. Моя личная стрелка, которая уже пару недель двигалась в направлении 16:21 этого дня, остановилась.

Черт, наверняка подумал я. Какая хрень.

Когда охранник вернулся, было уже без десяти четыре. В руке он держал несколько длинных бумажных лент, которые он разложил на столе. С иезуитской неторопливостью он изучал мои товары один за другим, сравнивал их с данными на лентах, записывал что-то на бумажку. Я откашлялся.

– Извините, но… мне нужно на поезд.

Охранник поднял взгляд и посмотрел на меня. Даже не удостоив меня ответом, он вернулся к бумажным лентам. В эту минуту я понял, что нужно было сознаться раньше. Возможно, тогда к этому моменту уже все бы разрешилось.

До отхода поезда оставалось пятнадцать минут, когда охранник сложил бумажные ленты и подытожил ситуацию:

– Здесь товара на тысячу восемьсот семьдесят две кроны. Товар не прошел ни по одной из касс. Ты знаешь, что это означает?

Конечно, ведь дураком-то я не был. Меня разоблачили, и не было смысла продолжать притворяться. Я хотел было сказать что-то в этом ключе, но оказалось, у охранника был наготове неприятный сюрприз, который он без сожаления продемонстрировал.