Йон Линдквист – Блаженны мертвые (страница 57)
Ее тон испугал Стуре больше, чем все происшедшее с Бальтазаром. Это была Ева и в то же время не Ева, будто кто-то лишь подражал ее голосу. Стуре не мог больше этого выносить. Он повернулся и вышел, оставив Еву сидящей в постели с куклами в руках.
Давид нес Магнуса, а Стуре — то, что осталось от Бальтазара, грязный комочек шерсти, еще совсем недавно мечтавший о сене. У подъезда они столкнулись с полицейским, махнувшим рукой по направлению к выходу.
— Пожалуйста, немедленно покиньте территорию.
— Почему? — спросил Стуре.
Полицейский только покачал головой.
— Да вы по сторонам посмотрите, — сказал он и исчез в дверях, продолжая эвакуацию.
Они были так потрясены случившимся, что даже не заметили нависшей над их головами угрозы. Давид был слишком поглощен горем сына, чтобы думать о чем-то другом, но Стуре теперь ясно различал какой-то звук, похожий на скрип старого дерева, пошатывающегося под ударами топора — еще немного, и рухнет. Сознание многотысячной толпы, охваченной паникой, сливалось в статический шум, так что вычленить отдельные мысли было уже невозможно, и над всем этим стоял леденящий душу скрежет. Лицо Стуре исказила болезненная гримаса, и он взял Давида за плечо.
— Пошли, — сказал он, — нужно отсюда уходить. Немедленно.
Они быстро зашагали к выходу. Если в эту минуту у них и были какие-то мысли, то они потонули в общем потоке сознания. Из подъездов выскакивали люди и бежали к воротам, словно спасаясь от пожара или войны.
Хеден навсегда закрылся для посещений.
Р-Н ХЕДЕН, 13.15
Флора лежала под скамейкой в позе эмбриона, обняв рюкзак. Вокруг нее мир летел в тартарары. Внутри нее мир летел в тартарары. Вселенная взорвалась в безумном фейерверке. Флора изо всех сил зажмурилась, словно опасаясь, что глаза выпадут из глазниц. Она не могла пошевелиться, просто лежала и ждала, когда все это закончится.
Возможно, большие скопления мертвых и влияли на сознание живых, но и большие скопления живых тоже влияли на мертвых. Эмоции множились, как в системе зеркал, отражаясь друг в друге, пока в какой-то момент напряжение не достигло критической точки.
Через пять минут напряжение начало спадать. Люди с их черными мыслями покидали Хеден. Еще через десять минут Флора открыла глаза и поняла, что никто не догадывается о ее присутствии. Двое полицейских развернулись и пошли к выходу. У одного из подъездов стоял человек и плакал. Лицо его было расцарапано, рубашка запачкана кровью. К нему подошла медсестра, принялась промывать рану и накладывать повязку.
Флора не двигалась. В своей черной одежде она была всего лишь тенью под скамейкой. Если она пошевелится, то станет человеком, а людям здесь быть не положено.
Закончив перевязку, медсестра взяла мужчину за локоть и повела его прочь. Он шел послушно, как вол в ярме, и думал о маме, о ее любви и наманикюренных ногтях ярко-вишневого цвета. Она так всегда заботилась о своих ногтях — даже в годы болезни, по капле отнимающей у нее последнее человеческое достоинство, она настаивала на маникюре, тщательно следя за тем, чтобы ногти всегда были окрашены в вишневый цвет. Эти ухоженные ногти... Один из них она сломала, расцарапывая ему лицо.
Флора дождалась, пока они покинут двор, и выглянула из-под скамейки. Чутье подсказывало ей, что поблизости никого нет, но после всего случившегося она больше ни в чем не была уверена.
Двор и в самом деле был пуст. Она вылезла из-под лавки и припустила бегом к арке, ведущей в соседний двор. Из подъезда вышло еще несколько человек, в том числе женщина-психолог, всерьез обдумывающая, не покончить ли ей жизнь самоубийством по возвращении домой. Одна инъекция морфина — и дело с концом. Родственников у нее не было. Ни здесь, ни где-либо еще.
Часы показывали четверть третьего, когда Флора осторожно постучала в окно Петера, и он впустил ее в свой подвал. К этому времени на всей территории, кроме них, не оставалось ни одной живой души.
[Выпуск радионовостей, 14.00]
...Не нашли объяснения происшедшему в районе Хеден. В начале второго полиции и медицинскому персоналу пришлось начать эвакуацию граждан. Двенадцать человек пострадало в результате нападения оживших, из них трое понесли тяжкие телесные повреждения. Территория района Хеден объявляется закрытой на неопределенный срок.
Мед. Заключение
[Мин. соцразвития. СЕКРЕТНО]
...Таким образом, мы убеждены, что ожившие стремительно потребляют свои внутриклеточные ресурсы. Если потребление будет продолжаться в том же темпе, окончательное истощение ресурсов последует менее чем через неделю, в отдельных случаях, возможно, еще быстрее.
Следовательно, если не принять необходимых мер, в течение недели ожившим предстоит гибель от своеобразного «внутриклеточного сгорания», как было решено назвать это явление за неимением устоявшейся терминологии.
В настоящее время у нас нет решения данной проблемы.
В заключение хотелось бы знать, требуется ли подобное решение как таковое.
[Выпуск радионовостей, 16.00]
...В районе Хеден объявлен карантин. Власти обещают обеспечить присутствие медперсонала на территории района, но возобновление реабилитационных программ в ближайшее время не планируется.
Мысль — хрупкая, исполненная надежды,
Как путь света к северу по бескрайнему небосклону,
Плавный, как след улитки,
Как моллюск, ищущий морское дно.
В груди, во рту, в руках
Сердце стучит, стучит,
Мозг вопиет.
ШХЕРЫ ЛАББШЕРЕТ, 16.45
Тени уже заметно удлинились, когда Малер выбрался из своего убежища и побрел обратно к дому. Тело ломило от долгого сидения на камне. Он просидел на берегу намного дольше, чем требовалось, чтобы прийти в себя, — ему хотелось, чтобы Анна почувствовала, каково им будет без него, третьего-лишнего.
На скалистом берегу напротив дома стояли старые вешала для сетей — три столба с поперечными перекладинами с торчащими из них крюками. Под одной из перекладин стояла Анна и, что-то напевая, развешивала одежду Элиаса, выстиранную в море. Вид у нее был вполне умиротворенный, а вовсе не встревоженный, как Малер рассчитывал.
Услышав его шаги, Анна обернулась.
— Привет, — произнесла она. — Ты где был?
Малер неопределенно махнул рукой. Анна наклонила голову и пристально посмотрела ему в лицо.
— Нашла воду? — спросил Малер.
— Не-а.
— И что, тебя это совсем не беспокоит?
— Ну, вообще-то... — Она пожала плечами, развешивая носки на крюке.
— Что «вообще-то»?
— Я думала, ты привезешь.
— А может, я не хочу?
— Ну, тогда придется тебе научить меня пользоваться мотором.
— Не говори глупостей.
Анна смерила его взглядом, в котором читалось:
— Ну что же, — обратился он к Анне, — я поехал.
Развесив белье, Анна присела, уперев руки в колени.
— Пап, — мягко произнесла она. — Ну перестань.
— Что перестать?
— Просто перестань. Не надо.
Малер прошел мимо дочери и забрался в лодку. Анна добавила:
— Ты там поосторожнее.
— Постараюсь.
Когда звук мотора затих за островами, Анна улеглась на теплые камни, подставляя лицо предзакатному солнцу. Полежав так какое-то время, она принесла из дома Элиаса, завернутого в одеяло, и уложила его рядом с собой.
Затем она перевернулась на бок и, приподнявшись на локте, уставилась в самую середину почерневшего лба сына.