Ёко Огава – Полиция памяти (страница 39)
Наша очередь стремительно приближалась. Локомотив испустил протяжный вой. Пассажиры вокруг были как на иголках: отправление все откладывалось, а солнце опускалось все ниже. Какого черта их мурыжат так долго в этой глуши, срывая все дальнейшие планы? Я же всем этим людям только завидовала. Какие бы обязательства у них сейчас ни нарушались, их жизням не угрожало то, что лежит у них в багаже.
— Следующий! — выкрикивал офицер. Без лишних слов и без всякого выражения на лице. По окончании проверки пассажиры хватали свой багаж незастегнутым, после чего их сразу выталкивали на платформу. Вот перед нами осталось лишь трое. Вот только двое… Мы со стариком прижались друг к другу плечами.
— Что вы себе позволяете?! Мы опаздываем уже на час!! — закричал стоявший перед нами фермер с бамбуковым коробом, как только его очередь подошла.
Все оставшиеся тут же окаменели. Никто и вздохнуть не смел. Что он, с ума сошел — говорить в таком тоне с офицерами Тайной полиции?!
Но фермер не унимался:
— Я доставляю продукты на ужин вашему начальству! Каждое воскресенье, никак не позже пяти! И опаздывать мне строго-настрого запрещено, так что из-за вас виноват буду я! Или вы не знаете, что бывает, когда полицию заставляют ждать?! Срочно звоните начальнику столовой вашего штаба! И скажите ему, что я задержусь не по своей вине, а из-за вашей бесконечной проверки!..
Все это он выкрикивал, пока не выпустил из себя весь воздух, тыча в нос офицеру пластиковым пропуском, который носил на шее. Не успел он закончить, как девушка позади нас прижала ко рту платок, сделала неуверенный шаг в сторону и повалилась наземь.
— О боже! — вскрикнула ее мать. — У нее малокровие! И слабое сердце… Помогите же, кто-нибудь!!
Старик тут же сунул свой рюкзак мне и бросился поднимать упавшую. Оставшиеся пассажиры собрались вокруг нас, не понимая, что происходит, и вся очередь смешалась в кашу. Упрямый фермер продолжал костерить полицейских.
— Внимание! — неожиданно рявкнул старший офицер, поднимая руки и даже не глядя на болтливого фермера. — Всем приготовить пропуска! Показывать так, чтобы всё было видно! После проверки — немедленно в поезд!!
Мои бедные пальцы уже ломило от тяжкой ноши, но я тут же достала пропуск из кармана пальто. Старик же держал на руках больную девушку и потому велел ее матери достать пропуск из его брюк. Не прошло и минуты, как все оставшиеся пассажиры скопом просочились через ворота, лишь мельком показывая пропуска и вообще не открывая багажа. Выполняя приказ — и дико боясь, как бы он не поменялся, — мы тут же понеслись садиться на поезд. Девушка на руках у старика все бормотала какие-то извинения. Не успели все рухнуть на свои места, как поезд тронулся.
Поужинать в тот вечер нам удалось лишь в одиннадцатом часу. На пересадочной станции мы простились с девушкой и ее матерью, пересели на скорый и доехали до центрального вокзала. А оттуда уже добрались до дома на автобусе. За весь обратный путь мы не сказали почти ни слова. Что поезда, что автобус были набиты битком, и болтать желания не возникало, да и радость от нашего чудесного спасения, похоже, высосала из нас все остальные эмоции. Старик, который в трудную минуту всегда оставался тверд как алмаз, был так изнурен, что даже не мог сидеть ровно.
Вернувшись домой, мы рухнули на диван в гостиной и долго лежали не шевелясь. А наш багаж так и громоздился там, куда мы его побросали. Ни распаковывать что-либо, ни проверять содержимое статуэток не осталось ни желания, ни сил.
Весь наш ужин состоял из галет, соленых огурчиков да пары яблок, которыми мать с девушкой угостили нас на прощание.
— Уж простите, что ничего горячего… — вздохнула я.
— И незачем. Прекрасный ужин! — похвалил старик, пытаясь вонзить вилку в огурчик. Я размачивала галету в чашке с водой, но невольно уставилась на его вилку. Эта вилка все время промахивалась. То нанизывала пустоту, то проносилась мимо тарелки и тыкалась в скатерть. Старик перехватывал ее поудобнее, брал в другую руку, но по-прежнему безуспешно. Его голова упрямо клонилась набок, а брови хмурились так решительно, будто он готовился изловить какое-то гадкое насекомое.
— Что с вами? — удивилась я. Но он как будто не слышал. — Что происходит?! — спросила я снова, но он продолжал попытки. Его губы упрямо сжались и побледнели. — Ну ладно, ладно уже. Остановитесь… — мягко сказала я. — Давайте я помогу!
Больше не в силах на это смотреть, я взяла у него вилку, наколола огурчик и поднесла к его рту.
— А?.. Хм-м… Вот спасибо! — еле слышно промычал он, будто вернувшись из забытья.
— Вам нехорошо? Голова кружится? Пальцы немеют?
Я придвинулась ближе и помассировала ему плечи. Так же, как обычно делал мне он, когда хотел меня успокоить.
— Нет-нет! — отозвался он и захрустел огурчиком. — Я просто очень устал.
24
Десять дней понадобилось старику, чтобы полностью восстановиться после того, как мы вернулись с дачи, едва не угодив за решетку. Вновь веселый и энергичный, он хлопотал по хозяйству, пока я была на работе, и даже помогал соседям счищать с крыши снег. Силы и аппетит вернулись к нему, словно никуда и не пропадали.
Мы решили не рассказывать R о том, что случилось с нами на станции. Все это слишком расстроило бы его, да и знай он об этом, изменить все равно ничего не смог бы. Что бы ни исчезало следующим и как близко ни подбиралась бы Тайная полиция к нашим секретам, все, что он
Ему же, однако, все не терпелось узнать, что же мы обнаружим внутри статуэток из хижины. Каждый день после нашего возвращения он поторапливал нас — ну, когда же, когда? — и суетился так, будто готовился к встрече со старыми друзьями, которых не видел уже лет двадцать.
Хотя, что скрывать, нам со стариком эта унылая работенка по расколачиванию чужих статуэток особой радости не приносила. Да и как ее выполнять, чтобы не повредить ничего внутри, мы понимали плохо. Но главное, мы заранее знали: какие бесценные чудеса ни оказались бы внутри этих фигурок, им уже никогда не растопить наших заледеневших сердец; а видеть, как R выбивается из сил, чтобы этими же чудесами нас подбодрить, было и вовсе мучительно. Гораздо больше нас заботило, сможем ли мы раздобыть чего-нибудь на ужин для всех троих или когда, не дай бог, нагрянет очередная зачистка.
Хотя, конечно, мы вовсе не собирались оставлять загадочный багаж нераспакованным до скончания века. А потому решили заняться им в ближайшее воскресенье.
Первым делом мы перенесли новые статуэтки в подвал и, выставляя одну за другой на верстак, простучали их все молоком. Самым сложным было угадать нужную силу удара. Некоторые статуэтки распадались на половинки от слабенького щелчка, но с большинством, увы, приходилось возиться гораздо дольше. Колотить же по ним со всей силы мы не решались. Не только потому, что могли повредить содержимое, но еще и потому, что нас было бы слышно снаружи. Да, по тропинке между прачечной и рекой обычно никто не ходит. Но уж Тайная полиция тут же примчится по ней к подвалу, если услышит такой подозрительный грохот.
Так мы стучали по очереди, передавая друг другу молоток, — пока один из нас пытался подгадать силу и угол ударов, другой подглядывал в щель двери прачечной за всем, что творилось снаружи. И как только кто-нибудь появлялся, мы тут же переставали стучать.
В итоге оказалось, что буквально в каждой из статуэток было спрятано по предмету, никак не похожему на остальные. R называл их изделиями. Одни изделия совсем крохотные, такие, что не сразу заметишь, другие обернуты в промасленную бумагу, третьи очень странной формы, голову сломаешь, пока разглядишь. Самые разные: черные, шипастые, крылатые, прозрачные, пушистые, блестящие…
Как с ними обращаться, мы понятия не имели. Можно ли брать их руками или сломаются? Не лучше ли пользоваться пинцетом? Можно ли оставлять на них отпечатки? Все, что нам удавалось без сомнений и опасений, — это лишь разглядывать их со всех сторон.
— Просто не верится, что они пролежали где-то целых пятнадцать лет, — сказал старик. — На вид такие свежие, нетронутые…
— Верно, — согласилась я. — Может, как раз потому, что уже исчезли?
Изделий из хижины было больше, чем когда-то хранилось в старом комоде под лестницей. Значит, некоторые из них даже в те времена мама держала где-то еще? Чем больше я вглядывалась в изделия, тем явственней отличала те из них, что встречала в ящиках комода, от тех, что раньше не видела. И где-то на задворках памяти, очень смутно и призрачно, всплывали истории, которые о них рассказывала мама. Вот только о чем были те истории, я вспомнить уже не могла. Омут памяти уже засосал их в свою пучину.
Все извлеченные изделия мы доставили в убежище на большом подносе. R уже ждал нас, нетерпеливо переминаясь под стремянкой со счастливой улыбкой на лице.
— Мы боялись, они сломаются, если нести в мешке, — сказала я. — Так что принесли на подносе.
— Право, не стоило с ними так церемониться… — пробормотал он, окидывая радостным взглядом все, что мы с такой бережностью до него донесли.
В убежище было слишком тесно, чтобы выгрузить все изделия в каком-то одном месте, и мы расставили их на полках, а что не влезло — вдоль стены на полу. Осторожно, стараясь ни на что не наступить, мы пробрались к кровати и сели.