Ёко Огава – Полиция памяти (страница 25)

Сказав так, он открыл крышку. И тут мне почудилось, будто сами руки его вдруг вспыхнули каким-то теплым сиянием. Переглянувшись, мы со стариком затаили дыхание. Петли крышки тихонько скрипнули, а еще через миг из коробочки полилась музыка.

Впрочем, можно ли назвать это музыкой, я не знала. Изнутри коробочку устилала фетровая ткань, а в крышку с изнанки было вставлено квадратное зеркальце. Внутри же коробочки мы не увидели ничего, что издавало бы звук. Ни крутящейся пластинки с записью, ни спрятанного там музыкального инструмента — вообще ничего. Но странная мелодия не утихала.

Мелодия эта напоминала мне то ли колыбельную, то ли песенку из старого кинофильма, то ли церковный гимн. А может, и то, что когда-то почти неслышно мурлыкала мама — сейчас уже и не вспомнить что именно. Но что за инструменты играли эту мелодию, я понять не могла. Не струнные, не духовые… Сами звуки простые, но выразительные. Легкие, как бормотание, но отнюдь не расслабленные. И чем дольше я в них вслушивалась, тем глубже меня затягивало в бездонный омут моего сердца, где после каждого исчезновения что-нибудь утопает навеки бесследно.

— Но… откуда это звучит? — спросил старик, опередив меня: я хотела спросить то же самое.

— Из нее, — ответил R, кивнув на странный подарок.

— Но это же просто пустая коробочка! — воскликнула я. — Стоит на месте, никто ее не трогает… В чем же дело? Какой-то фокус?

Но R лишь молча улыбнулся в ответ.

Постепенно ритм у музыки замедлился, а ноты начали зависать и спотыкаться одна о другую. Старик, склонив голову набок, с тревогой уставился в зеркальце. Очередной такт мелодии вдруг оборвался на середине, и каморку затопила привычная тишина.

— Неужели сломалась? — спросил старик, явно расстроившись.

— Нет-нет, все в порядке! — ответил R.

Перевернув коробочку, он трижды прокрутил ключик, встроенный в ее днище, и мелодия зазвучала вновь, куда громче и энергичнее прежнего.

— О-о?! — хором выдохнули мы со стариком.

— Просто магия какая-то! — добавил старик. — Даже не знаю, как такой подарок принять… Неужели это чудо и правда достанется мне?

Несколько раз он протягивал руки к подарку, но тут же отдергивал — так, словно боялся спугнуть волшебство.

— Ну, не то чтобы магия… — улыбнулся R. — Когда-то это называлось «оругору»[12].

— Ору… — попытался повторить старик.

— Гору? — закончила я за него.

— Верно.

— Какое чудесное имя!

— Будто редкий цветок… или даже зверек, — добавил старик.

Мы оба прошептали это слово по нескольку раз, чтобы лучше запомнить.

— Музыкальная шкатулка, проще говоря. Механизм, который работает от пружины. Не вспоминаете? Даже когда смотрите на нее? А ведь и в этом доме наверняка была такая же, а то и не одна. Стояла где-нибудь на каминной полке, стеллаже или трюмо. И время от времени кто-нибудь заводил ее, чтобы услышать старую добрую мелодию…

Я очень хотела порадовать R хоть каким-нибудь воспоминанием, но сколько ни таращилась на эту самую оругору, ничего из прошлого в голове не всплывало.

— Иными словами, это то, что уже исчезло? — уточнил старик.

— Именно, — кивнул R. — И очень давно. С детских лет я стал замечать, что не забываю ничего, как другие. Сколько мне было тогда, уже и не помню. Но, думаю, как раз когда исчезли оругору… О своей тайне я никому не рассказывал. Кожей чувствовал, что об этом лучше помалкивать. Но тогда же решил, что буду по мере сил собирать и прятать исчезнувшие вещи. Никак не мог заставить себя вот так запросто всё выкидывать. Прикасаясь к тому, что исчезло, я все время хотел убедиться в том, что мое сердце еще на месте. Первой исчезнувшей вещью, которую я сберег, и стала вот эта шкатулка. Распорол днище у спортивной сумки, спрятал ее туда, а сумку зашил обратно…

Он поправил указательным пальцем очки на носу. Вокруг шкатулки тулились чашки, из которых выпили чай, и опустевшее блюдце от тортика.

— Но тогда я просто никак не могу принять от вас такое сокровище!

— Ну что вы! Выбрать для вас подарок из сбереженных мною вещей — лучше и не придумаешь. Да эта безделушка не стоит и тысячной доли того, что пережили вы оба, спасая меня. Уж я-то все понимаю, не сомневайтесь! И очень хотел бы помочь вам если не одолеть, то хотя бы на время остановить тот бездонный омут, что пожирает ваши сердца. Как это сделать, понятия не имею. Но очень надеюсь: чем чаще вы будете брать в руки то, что уже исчезло, впитывать в себя его вес, запах, звук, тем надежнее будет ваша собственная защита. Вы будете становиться сильнее!

Он снова перевернул шкатулку, завел пружину. И запустил мелодию с самого начала. В зеркальце на крышке отражались узел галстука старика и мое левое ухо.

Я перевела взгляд на R.

— Так вы и правда считаете, что наши сердца пожирает какой-то бездонный омут?

— Не знаю, насколько удачно это сравнение, но… В ваших сердцах происходит некое изменение, всегда одно и то же, чем дальше, тем безнадежнее. Отменить его или повернуть вспять почти невозможно. С точки зрения таких, как я, это изменение приведет вас к такому концу, что страшно даже представить…

Взявшись за ручку своей опустевшей чашки, R принялся вертеть ее то вправо, то влево. Старик продолжал смотреть на шкатулку не отрываясь.

— К концу? — повторила я уже про себя. А ведь я и сама часто думала о чем-то похожем. Конец… Итог… Край. Именно этими словами я столько раз пыталась вычислить и измерить: куда же меня несет? А ведь еще ни разу не преуспела. Ведь когда мы топим себя в бездонной трясине своего сердца, все наши чувства парализует — и даже подумать над такими вопросами не остается ни воздуха, ни сил. Вот и со стариком сколько ни заводи такой разговор, в ответ услышишь одно: «Все будет в порядке. Все как-нибудь образуется…»

— И все-таки это очень странное чувство, — сказала я. — Когда то, что давно исчезло, вдруг появляется вот так, прямо перед глазами. Ведь на самом-то деле его и правда больше не существует, не так ли? И тем не менее мы все разглядываем эту коробочку и слушаем ее музыку. И произносим ее название, как там… ору-гору? Ну, разве вам самому не странно?

— А что же тут странного? Шкатулка существует, вот она, перед нами. Свою музыку она играла и играет — как до исчезновения, так и после. Преданно и старательно повторяет одну и ту же мелодию, ровно той же длины, что и время завода пружины. Такова ее роль — и теперь, и во все времена. Меняются лишь сердца тех, кто все это видит и слышит.

— Конечно, я понимаю, — кивнула я. — Оругору не виновата в том, что она исчезла. Но что поделаешь? Когда то, что исчезло навеки, вдруг опять появляется перед нами, наше сердце кричит от боли! Все равно что в тихий, застоявшийся омут бросить жесткую, колючую корягу. Тут же поднимутся волны, на дне закрутится водоворот, снизу полезет всякая грязь… Поэтому нам и приходится все эти коряги сжигать, сплавлять по реке, хоронить в земле или прятать куда подальше, только бы с глаз долой!

Слушая меня, R ссутулился и обнял руками колени.

— Но разве вам больно слушать эту шкатулку? — уточнил он.

— Нет-нет! При чем же тут боль? — поспешно вставил старик. — Думаю, я готов принять ваш подарок!

— А то, что «сердце кричит», так это, наверное, с непривычки, — продолжал R. — Но у этой шкатулки звук специально придуман так, чтобы сердце смягчить. Поэтому храните ее в самом укромном месте вашего парома, где вас никто не потревожит, и хотя бы раз в день заводите пружину. Думаю, тогда ее звук подействует на вас так, как я говорил… Прошу вас!

И R, поклонившись, коснулся лбом рук на коленях.

— Непременно! — отозвался старик. — Клянусь беречь оругору как зеницу ока! Пожалуй, я поставлю ее перед зеркалом в ванной между мылом, зубным порошком и лосьоном. В такой компании ее никто ни в чем не заподозрит. Я буду открывать ее по утрам, чтобы побриться под эту музыку своей роскошной керамической бритвой, и по вечерам — чтобы почистить под нее зубы. Что может быть элегантнее человека, приводящего себя в порядок под такую божественную мелодию? И кто может быть счастливей меня, если даже в этом возрасте я справляю такие дни рождения?

Лицо старика, говорившего все это, совсем утонуло в морщинках, так что плакал он или смеялся, было не разобрать. Я с нежностью погладила его по спине.

— Это был замечательный день рождения, — сказала я.

— Однозначно, — согласился R. — Лучшая вечеринка в моей жизни. Ну что ж, дорогой именинник… Держите вашу оругору!

Протянув руку, он подвинул шкатулку к старику. А музыка все звучала, и ее мягкие звуки танцевали над нами, отражаясь от стен убежища слабым эхом. С великой осторожностью, словно боясь повредить, старик закрыл крышку обеими руками. Золоченые петельки скрипнули, мелодия оборвалась.

И тут на весь дом истошно заверещал дверной звонок.

17

Вцепившись в локоть старика, я застыла. Старик одной рукой прижал к себе шкатулку, а другой обнял меня за плечи. R, даже не шелохнувшись, уставился в пространство перед собой.

Звонок все звенел, не смолкая ни на секунду. В дверь забарабанили кулаком.

— Зачистка! — выдохнула я. И не узнала своего голоса.

— Дверь заперта? — спросил старик.

— Да.

— Тогда нужно открыть.

— А может, притворимся, что дома никого?

— Нет. Тогда они выбьют дверь и вломятся все равно. Но будут еще злее и подозрительнее. Лучше впустим их с таким видом, будто ничего не понимаем. И дадим порыться в доме, сколько захотят. Не бойся, все пройдет как надо! — подбодрил меня старик. И, возвратив шкатулку на столик, добавил: — Прости, моя радость! Я отлучусь по делам, а ты пока побудь здесь…