Много раз мы оказывались в тылу врага, но все задания удавалось выполнять играючи, Кузьмич обладал непревзойденным артистизмом и находчивостью, а моя чистая внешность и речь всегда вводила врага в заблуждение. Но приходилось и убивать врага. – глаза дедули приняли такой же знакомый стальной оттенок, как и раньше в таких ситуациях.
– Знаешь, Алекс, в таких случаях нужно быть абсолютно, на сто, нет, на сто пятьдесят процентов быть уверенным в своей правоте. Мало того, что правоте, еще и в полной уверенности, что если не ты, то тебя. А иначе нормальному адекватному человеку очень трудно убить другого человека, особенно, если ты видишь его в первый раз и он тебе ничего плохого не сделал. Это в нынешних фильмах показывают, как легко люди расстреливают друг друга. На самом деле это очень-очень трудно, и вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь мне хотелось меньше всего. А уж сколько мне довелось видеть смерти, наша часть освобождала и концлагеря… Разрушенные города, голод, горы трупов с обоих сторон и море горя… – дедуля смахнул слезу, дернул головой
– Скажи, зачем об этом рассказывать? Вот я никогда и не рассказывал. – он допил чашку чая и налил себе еще, успокоился.
– В апреле 45 в воздухе уже витал запах Победы, который смешивался с весной, цветущими садами в пригородах Берлина, с цветами по обочинам пыльных дорог. Сердце пело, казалось – еще один миг, еще один решительный шаг – и все это безумие закончится и впереди вся жизнь, наполненная новыми открытиями, любовью молодых девчонок и мирным трудом. В эти дни трудно было встретить недовольное лицо, все были добродушны и благожелательны. И в такой момент нас вызвал командир и потребовал уточнить численность и расположение врага. Я помню, что мы с каким-то задором и радостью взялись за это задание, ибо знали, что каждое наше действие и усилие приближает долгожданную Победу.
Мы с Кузьмичом играючи разработали план, карта окрестных кварталов у нас уже была и изучили мы ее досконально. Мы были на таком душевном подъеме, что нам казалось, что море по колено и горы по плечо, что все удастся и получится в лучшем виде, сейчас бы я сказал, что это была самая настоящая эйфория.
И удача снова сопутствовала нам – удалось взять большую шишку с адъютантом, в сумерках мы стали уходить по опустевшим безжизненным кварталам, зияющим темными, неосвещенными окнами. Но началась погоня, пришлось отстреливаться, прячась в темных арках и подъездах домов.
– Вот и скажи, Алекс, было бы тебе интересно слушать это? – дедуля отхлебнул чаю и съел ложечку варенья.
– Конечно! – я ни разу не слышал от него так много сразу про войну, – расскажи, что дальше-то было?
– А в том-то и дело, что дальше я ничего не помнил. Очнулся уже после Победы в госпитале с контузией. Мне потом рассказали, что нас накрыл дружественный огонь, как всегда какая-то несогласованность в действиях – кто-то отдал приказ накрыть артиллерией весь квартал расположения противника. Кузьмича с немецкой шишкой накрыло почти прямым попаданием, а мы с адъютантом оказались под завалами дома.
Наши через день перешли в наступление, а меня уже тыловые части нашли – я стонал под завалами в обнимку с мертвым адъютантом, чуть не добили – внешность на этот раз сыграла против меня, но каким-то чудом разобрались и направили в госпиталь. Как видишь – ничего героического. – развел руками дедуля.
Я был разочарован и обескуражен. Неужели ради этого вызвал меня дедуля? Оторвал от работы, которой всегда предавал очень большое значение – всегда говорил, что для мужчины работа всегда превыше всего. Дедуля увидел недоумение в моих глазах и сказал:
– Но сегодня ночью я сам не понял – сон это или воспоминания? Но я очень отчетливо вспомнил все, что происходило в эти два дня под завалами. Поэтому я и вызвал тебя, возможно эта информация покажется тебе важной. – по лицу его пробежала улыбка и глаза хитро заблестели. – Сам понимаешь, память моя не та уже, до завтра могу и забыть.
Сначала я внутренне возмутился – дед навыдумывал небылиц, приснилось ему, видите ли что-то, а он меня дергает и собирается сказки понарассказывать. Но любопытство взяло свое и я сказал:
– Чтож, рассказывай свой сон, – плеснул еще чашку кофе и достал с полки печенье, которое сам же недавно привез ему из магазина. Дедуля все равно его не ел и держал для гостей. Снова упрекнул себя за вспышку раздражения на дедулю. В конце концов, даже если он просто хотел поболтать, разве я вправе ему в этом отказывать? Пусть рассказывает. Я устроился поудобнее на кухонном стуле и приготовился слушать.
Мы убегали от немцев по улице. С пленниками это ужасно неудобно – они совершенно не хотели бежать с нами и делали все, чтобы погоня нас настигла, приходилось грубо пинать их и постоянно угрожать. Пару раз нам везло – мы ныряли во двор и он оказывался проходным, один раз заскочили в подъезд дома и выскочили с другой стороны дома, но не все дома были такими, да и враги нас неизбежно настигали. Я с адъютантом бежал впереди, Кузьмич с языком – сзади. Мы уже вбегали в очередной подъезд дома, как вдруг улицу будто разорвало – дома вместе с крышами, окнами и мостовой взлетели вверх и упали обратно. Стекла окон брызнули во все стороны, будто дождь, словно камнепад посыпалась черепица с крыш, начали складываться стены, бревна и доски перекрытий, поднимая вековую пыль, полетели вниз, увлекая за собой оставленную мебель и домашнюю утварь. Кузьмича вместе с его пленником разорвало, словно воздушный шарик – я видел клочья одежды, мяса и костей, разлетевшихся с места, где они только что стояли.
Через миг все было кончено – я валялся посреди небольшого, не более 2х2 метра помещения, образованного обрушившимися бревнами, досками и обломками стен. Пленник был рядом, на расстоянии вытянутой руки. Видимо, на какое-то время я потерял сознание, меня сильно приложило по голове то ли кирпичами, рассыпанными по комнате, то ли досками и бревнами, образующими безобразные завалы вокруг. Голова гудела, как колокол, из порезов и ушибов стекала кровь за шиворот, прилипала к телу пропитанная ею нательная рубаха.
Я пошевелил руками и ногами. Вроде все на месте. Синяки и порезы – не в счет – заживут. Пленнику повезло меньше – он лежал в углу, придавленный бревнами и досками и стонал. Когда я привстал, он испуганно задергался, как испуганная курица, которую несут отрубать голову.
«Слава Богу» – подумал я. Если бы он не был зажат, то точно прикончил бы меня, пока я был в отключке.
«Отлично!» – отметил я про себя, – «Теперь подумаем, как доставить тебя в расположение части!»
Я огляделся и принялся искать лаз наружу. Но его не было, ни одна доска не поддавалась, наоборот, мои действия вызывали обвалы, которые только скрадывали наше и так небольшое жизненное пространство и вызывало острую головную боль. Начало тошнить так, что потемнело в глазах, я решил, что это оттого, что наглотался пыли рушившихся домов и дыма окружавших нас пожарищ.
«Черт» – я выругался и сплюнул накопившуюся во рту пыль. «Похоже мы с этим немцем застряли в этом каменном мешке». Пленник стонал в углу, придавленный завалом. Захотелось подойти и пнуть сапогом как следует его фашистскую харю. Но я не смог сделать шаг в его сторону – голова закружилась так, что я сам рухнул рядом с ним.
«Сотрясение мозга» – понял я. – «Причем довольно сильное».
Я подполз к немцу и увидел, что он плачет. Еще бы – было от чего – рука его была вывернута совершенно неестественным образом и зажата между двумя балками перекрытия, концы которых скрывались под завалами стен. Пока я был в отключке, он пытался высвободить руку, но только сделал себе хуже – разорвал китель и вывернул руку еще сильнее, теперь раздробленная кость при каждом движении рвала живые ткани. Кровь стекала по кителю на форменные штаны и капала на пыльный кирпич.
«Да, выглядишь ты неважнецки» – сказал я про себя. Он же тихо ругался на немецком.
«Что, больно?» – спросил я его наконец. Он повернулся ко мне, но ничего не ответил, только в последних отблесках света уходящего дня увидел его глаза, полные слез, боли и страха.
«Воды» – прошептал он. Мне вдруг стало жалко этого уже взрослого, уставшего мужика, испытывающего сейчас ни с чем не сравнимую боль, я отстегнул от пояса на две трети полную фляжку и поднес к его губам. Он жадно отпил два глотка, больше я ему не дал. Он вымученно, сквозь слезы улыбнулся и поблагодарил.
«Как зовут тебя, парниша?» – спросил он
«Саша» – ответил я
«А меня – Вольфрам» – ответил он, – «Редкое имя, да?» – и попытался улыбнуться опять. Но глаза его кричали о боли.
«Саша, помоги мне, не могу больше» – попросил он. Я подложил под него кирпичи так, чтобы он не висел на переломанной руке, и ему стало легче, он перестал стонать.
«Еще полчаса и мы с Германом – он махнул рукой в сторону, где погибли наши товарищи – сбежали бы и улетели из Германии. И чего вы хотели у нас узнать? Кругом паника и бардак, никто ничего не знает – ни количества техники, ни людей, ни боеприпасов. Все бегут, не зная куда и откуда.»
Наступила ночь, мы попеременно забывались сном на неудобном ложе из кирпичей и досок, постоянно прерываемым то далекой канонадой, то близкими разрывами. Утром началось наступление – снова взрывы, стрельба, крики. Но я не стал тратить силы на попытки привлечь внимание – было совершенно очевидно, что в пылу боя никто не обратит внимания на стоны из-под завалов.
