Yokk – Тайна старого чемодана (страница 2)
Неделя моего пребывания на потрясающем курорте Криби подходила к концу, когда произошли обстоятельства, из-за которых в мои руки попал дневник его деда, достаточно интересный и обстоятельный труд, записанный микроскопическим, но аккуратным почерком в блокнот с кожаным переплетом.
И я решил пересказать и Пашину историю, и историю его деда от первого лица, с одной стороны сгладив экспрессивную устную подачу, с другой – немного оживив сухое изложение дневника, причем параллельно, ибо сходятся они в одной точке. Так что не взыщите.
Глава 1
На ватных ногах я вышел из сияющего на солнце стеклянного The Burlington Tower. Охранники и обслуживающий персонал складывали руки и кивали головой – видимо все приезжающие с 78 этажа удостаивались такой встречи. Я прошел через обильно кондиционированный холл, отделанный полированным красным гранитом и сверкающим белым мрамором, и вышел на улицу. Раскаленный воздух принял меня в свои объятия, словно сауна, с тем только отличием, что жар исходил ото всего – от плавящегося асфальта, нагретого бетона, от двигателей проезжающих машин, но сильнее всего – от стоящего в зените солнца. Воздух пах морем, выхлопом неэтилированного бензина и раскаленным асфальтом. И немного – деньгами.
Этот город не предназначен для жизни. Жизнь здесь протекает струйками между кондиционированным офисом и кондиционированным домом в кондиционированном автомобиле. Даже море не дает желанной прохлады – оно температуры ванны. Заходишь в него и не хочется шевелиться.
Ноги начинали слушаться меня, и я не стал брать такси, повернул в сторону набережной и побрел по корявому тротуару в сторону канала. Раскаленный асфальт жег ступни сквозь тонкие подошвы кед. Но я уже не чувствовал этого. Только, словно подземный взрыв, словно раскаты далекого грома в голове пульсировала мысль: получилось! Все срослось! Я вышел из этой игры, и, кажется, победил!
Пройдя по набережной всего метров 300 вдруг на меня навалилась дикая усталость, будто перекрыли краник с адреналином, который тек в мои жилы последние дни. А может солнце прогрело мой черепок и мозг начал плавиться? Неимоверно захотелось присесть где-нибудь в тени. Но этот город не предназначен для жизни вне кондея – здесь нет деревьев и скамеек – только бетон, стекло блестящих на солнце небоскребов и асфальт. А там, где нет асфальта – грубый щебень, трава здесь не растет. И еще бесконечный поток авто – на земле и в воздухе – на двух- трех- четырехуровневых развязках и эстакадах. Одну из таких я увидел неподалеку и зашагал к ней.
В тени массивной опоры эстакады я, не замечая слой пыли и разбросанный мусор присел и закрыл глаза. Спина ощущала неровности грубого бетона, который не давал прохлады, но был хотя бы не горячим. Надо мной пролетали машины – надрывно урчали грузовики, с шелестом колес и ударами по стыкам мчали легковушки. Я понял, что уже очень хочу пить. И, кстати, есть.
Чего же ты ждешь, Паша! – обратился я к себе.
Ведь теперь весь мир у твоих ног!
Я скособочился и достал телефон из кармана джинс. Решил еще раз проверить, что это не сон. Из-под прозрачного чехла телефона на меня смотрела Emirates ID. Открыл приложение National Bank of Dubai. Пересчитал разряды. Ошибки нет – на счету по-прежнему было $12 млн. С мелочью.
Тогда я решительно открыл приложение и вызвал такси.
Глава 2
Когда мне передали, что Максим Яковлевич ждет меня, я немедленно бросил все и побежал к его кабинету. В последний раз я так бежал, подпрыгивая от нетерпения и с колотящимся сердцем, когда сдал экзамены в Горный и на первое свидание со Светланой. И то и другое закончилось хорошо, поэтому и в этот раз я надеялся на удачу.
Кабинет Максим Яковлевича был обставлен громоздкой дубовой мебелью, вероятно еще царской, стол и тумбочка – завалены бумагами и рулонами карт, отчетами и папками. Его самого, хоть и довольно высокого, но сухощавого мужчину за огромным захламленным столом было практически не видно.
– Здравствуйте, Сергей Павлович, – как всегда официально и сухо сказал он, глянув из-под очков, – присаживайтесь. – и он махнул в сторону потертого кожаного дивана, все еще хранящего остатки былой роскоши в виде резных подлокотников и спинки.
– Здравствуйте, Максим Яковлевич! – сдерживая дыхание выпалил я. Мой начальник продолжил чтение рукописи, лежащей на столе. При виде этого неказистого книжного червя нельзя было поверить в рассказы коллег о том, что в прошлом он был и героическим полярником, и первопроходцем ледяных пустынь, и разведчиком золотых россыпей.
Наконец он закончил читать, видимо дойдя до конца главы или абзаца, снял очки и посмотрел на меня.
– Итак, сударь, ваше желание непреклонно? – сказал он, глядя прямо в глаза своим на удивление проницательным взглядом.
– Да, – сказал я абсолютно твердо, даже удивившись, куда делся мандраж, который я испытывал ранее. И так же твердо ответил на его взгляд.
Его глаза вдруг вспыхнули, вокруг них появились морщинки и он улыбнулся. Очень хорошо улыбнулся, можно сказать, по-отечески, хотя я никогда и не видел отца.
Я торопливо начал говорить ему о том, что мне не хватает полевого материала для научной работы, что мне невыносимо хочется увидеть новые земли и первым открыть новые россыпи, впрочем, все это я говорил и ранее,но начальник не слушал меня.
Он оборвал меня жестом, не снимая с лица своей улыбки.
– Да я все вижу – бежишь ты отсюда! От себя хочешь убежать!
Он был прав. Наслоилось множество причин. Наверное, я сам не отдавал себе отчет в этом до конца. Мне, всю жизнь прожившему в деревне и привыкшему к степным просторам, хоть и несладкой эта жизнь была, тяжело было в городе – для меня он был враждебным и непонятным. А еще вечно влажным и многолюдным. Все мое существо восставало против. Мои ноги требовали ходьбы, мои плечи – настоящей мужской работы, моя душа – испытаний!
Кроме того, трещина между мной и подругой, девушкой, которую я считал своей невестой, становилась все шире и глубже. Как ни странно, она не была ни глупой, ни избалованной, хотя отец ее был неслабой шишкой в НКВД и в сознательном возрасте она не знала нужды. Но то, что порождает задор в веселой студенческой жизни (хотя для меня она вовсе и не была простой и сытой) в более взрослой жизни может стать камнем преткновения. Ссоры и скандалы со Светланой становились все сильнее, мы ранили друг друга все больнее.
Была еще одна проблема – о которой даже сам себе я признавался с очень большим трудом. Я был воспитан атеистом и реалистом до мозга костей, несмотря на усилия моих родителей, деревенских, глубоко верующих людей. В институте, комсомоле и в остальных сферах моей жизни все божественное, мистическое и потустороннее всячески осуждалось и высмеивалось. Но это не помогало. Сначала редко, а потом все чаще мне снился один и тот же сон – я стою на берегу прозрачного быстрого ручья, но он течет по совершенно черным камням, между которыми струится совершенно черный песок, вокруг стоят огромные темные-темные ели, с лап которых стекает вода, темно-серое, почти черное небо прорезают молнии и сверху низвергаются струи воды, мощнейший ливень. Это черное место окружают блестящие, несмотря на непогоду, заснеженные горные пики. Я опускаю взгляд вниз, на ручей, и вижу под водой человеческое лицо с яркими глазами и посиневшим ртом и я слышу неразборчивую речь, из которой не могу понять ни слова.
Каждый раз после этого я просыпался в поту с мурашками на спине. Первый раз сон приснился на первом курсе Горного, но чем дальше, тем чаще он стал мне сниться. В последнее время не проходило и недели, чтоб я не подпрыгивал ночью, утирая пот со лба и прерывисто дыша. Я был совершенно уверен, что и этот сон гонит меня отсюда.
Видимо, Максим Яковлевич увидел все по моему лицу, отвел взгляд с тяжелым вздохом и сказал:
– Я поговорил с коллегами. Рекомендовал тебя лучшим образом. Конечно все рады тебя принять, геологи очень нужны стране, на местах катастрофически не хватает специалистов. Особенно таких, как ты, – он опустил взгляд – а нам тебя будет не хватать.
Он поднял на меня глаза, вмиг посерьезнев, я же не смог сдержать довольной улыбки.
– С сегодняшнего дня ты командирован от нашего института в Якутзолото. Приказ уже отправлен в деканат. Беги туда оформлять бумаги и собирайся – уже февраль на дворе, можно не успеть к полевому сезону.
Максим Яковлевич вышел из-за стола. Я тоже встал. Он подошел ко мне и крепко меня обнял. Это было очень необычно. Я понимал, что Якутия – совсем не те места, куда я ездил ранее – Урал и Кавказ, что это немного (точнее гораздо) серьезнее, суровее и… черт побери, интереснее! Это тысячи, миллионы квадратных километров тайги и тундры сотни ручьев, на которых не ступала нога человека, точнее топографа и геолога, это гигантское белое пятно, на котором я могу вписать свое имя, раскрасить его картой… У меня захватило дух от осознания неимоверной огромности и трудности этой задачи и возможностей, и нереальных трудностей на этом пути.
– Спасибо огромное, Максим Яковлевич! – с воодушевление сказал я, – Я не подведу наш факультет и вас! И партию! – зачем-то добавил я, хотя пока что был только кандидатом в партию.