Йоганн Мюллер – Асы немецкой авиации (страница 51)

Как раз в тот момент, когда я взял микрофон, чтобы приказать пилотам возвращаться, потому что кончается топливо, я увидел бомбардировщики. Это были чертовски большие ублюдки. Поэтому вместо приказа возвращаться я приказал пилотам перестроиться и приготовиться к атаке бомбардировщиков. Мы должны были атаковать их несколькими волнами. Внезапно в наушниках затрещало – все начали докладывать о бомбардировщиках. Одной из самых серьезных проблем немецких летчиков-истребителей была бездумная болтовня по радио. Армин Цолер вопил так громко, что я подумал, будто он ранен. Я приказал ему заткнуться.

В-17 летели в разомкнутом строю всего в нескольких метрах над морем. Группа была такой большой, что невозможно было различить, где начинается, а где заканчивается строй. Они были окрашены в песчаный цвет, как и наши истребители сверху, поэтому мы отчетливо видели их на фоне сине-зеленой воды, от которой отражалось солнце. Картина была прекрасной.

Я передал по радио, что атакую. Я видел нос бомбардировщика, солнце играло на остеклении, когда я открыл огонь. Я сближался так быстро, что не увидел результатов атаки, я со свистом пронесся над строем и переворотом пошел вверх. Оглянувшись, я увидел огромный столб воды в том месте, где упал мой бомбардировщик. Этот столб имел высоту не менее 10 метров. После выхода на горизонталь я продолжил набор высоты, так как не хотел попасть под огонь этих проклятых 12,7-мм пулеметов.

В то время у нас не было опыта атак самолетов, летящих над самой водой, поэтому провести нормально атаку не получалось. Когда я проскочил над бомбардировщиками, снова ожило радио. Все пилоты начали сообщать, что у них кончается топливо, и запрашивать координаты у Трапани. Я приказал им заткнуться и лечь на курс 130 градусов. Мы приземлялись с сухими баками, у некоторых истребителей даже заглохли моторы.

Я еле завершил пробежку, как мне на крыло вспрыгнул Штаден, подтвердил мою победу и добавил, что едва не влетел в тот фонтан, который поднял упавший бомбардировщик. Я даже не подозревал, что он летит прямо за мной, когда стрелял. Его истребитель был слегка поврежден обломками взорвавшегося бомбардировщика. При этом был немного помят пропеллер, который разбалансировался. Он добрался до базы с пустыми баками и виляющими лопастями.

В целом вылет был катастрофой. Мы сбили всего один самолет, а когда замигали лампочки, сигнализирующие о нехватке топлива, все соединение ударилось в панику, так как летело над водой. Большинство пилотов пришлось наводить на базу с помощью радара. Мы потеряли шесть самолетов от заградительного огня, у многих кончилось топливо, и они приземлялись где попало. Я сказал Штадену, чтобы он немедленно собрал у меня командиров звеньев для разбора операции. Едва я вылез из кабины, как мне сообщили, что на проводе наш генерал.

Я подошел к телефону, и он потребовал отчет. Я сказал ему, что еще не опросил пилотов, но мы имеем одну победу, так как когда был замечен противник, у нас почти не осталось топлива. Нам пришлось расходовать неприкосновенный запас. Но тут, видимо, вмешался сам бог, избавив меня от дальнейших расспросов, – начался новый воздушный налет. Я швырнул трубку и побежал к щели, перепрыгнув по дороге через Ларсена. Опять я нырнул в траншею головой вперед и шлепнулся на песок. В тот же момент на меня шлепнулся еще кто-то, так что я не мог даже вздохнуть.

После налета я собрал летчиков, чтобы провести опрос. Мы уселись кружком и начали выяснять, что же пошло не так. Все мнения совпали – остаться без топлива над водой – это далеко не лучший вариант. Если бы не это, мы могли бы нанести бомбардировщикам более серьезные потери, так как они не имели истребительного сопротивления. Позднее меня вызвал к себе Галланд. Он уже знал о том, что случилось. Мы побеседовали, и я заметил, что он разочаровался во мне. Он сказал, что обсудит все это со мной позднее, и ушел.

На следующий день рано утром зазвонил телефон, наверное, где-то около трех часов. Галланд только получил телеграмму от самого Геринга, и мы были ошарашены. Он зачитал мне эту телеграмму по телефону. Геринг приказал, чтобы с помощью жребия был выбран один пилот из каждой эскадрильи нашей эскадры, участвовавшей в бою с бомбардировщиками, и отдан под трибунал за трусость и дезертирство перед лицом врага. По законам военного времени это означало смертную казнь. Галланд успокоил меня, пообещав лично вмешаться. Однако не беспокоиться было просто невозможно.

Я прождал целый день, размышляя над тем, как же сказать об этом пилотам. Уже после обеда, убедившись, что все поели, я собрал летчиков. Им следовало рассказать все, хотя мне этого совершенно не хотелось. Мне еще нужно было закончить письма семьям погибших пилотов, но я не мог сосредоточиться на этом. В результате я прямо сказал летчикам, чего Геринг потребовал от Галланда. Я услышал глухое ворчание. Это был Фрайбург, который заявил: «Какого черта, я пойду добровольно. Мне все равно положен отпуск». Тут заворчали остальные. Я слышал приглушенные голоса, висельные шуточки. Внезапно вырубился свет, но меня осенило.

Я сказал им то, что Галланд пообещал мне вмешаться. И это несколько снизило градус напряжения. Затем последовал новый воздушный налет, почти точная копия предыдущего. Нас снова бомбили «веллингтоны», и мы снова разбежались по траншеям, едва задребезжали стекла. К счастью, никто не был ранен, и я начал осматриваться. Я едва удержался от нервного смеха, когда увидел Фрайбурга, вылезающего из траншеи с бутылкой вина в руке. Он вылетел из здания, сжимая ее, и пробежал к траншее мимо меня, сжимая бутылку.

Мы снова собрались в помещении для дежурных экипажей, которое чудом уцелело, и Фрайбург передал мне бутылку. Он сказал, что все командиры добровольно готовы идти под трибунал. Они решили, что лучше попытать счастья в суде, где они могут все изложить людям, ничего не знающим о действиях истребительной авиации. В результате в список были внесены имена всех командиров эскадрилий и групп, включая мое. Нас либо всех расстреляют, либо всех оправдают.

Пришедший из Берлина ответ был подобен землетрясению. Геринг никак не смог бы объяснить германскому народу, почему более 20 старших офицеров, многие из которых были награждены Рыцарским крестом и одержали множество побед за несколько лет боев, вдруг разом превратились в трусов, бегущих от врага. Это была еще одна причина, по которой я возненавидел этого ублюдка. От Галланда я услышал, что вмешался лично Гитлер. Затем к нам прибыли гестаповцы, чтобы переговорить с летчиками обо всем этом. Они пытались собрать хоть какие-то доказательства, чтобы найти козла отпущения.

Я всегда ненавидел их. Они вызывали по несколько пилотов из каждой эскадрильи. Когда дошел черед до нашей, я потребовал, чтобы меня допустили на допросы. Гестаповцам эта идея совершенно не понравилась. Видимо, они полагали, что их уговоры и угрозы будут лучше действовать, если меня не будет. Но я поддерживал своих пилотов. Это продолжалось два дня. Но до завершения было еще далеко.

Однажды мне позвонил лейтенант Вилли Кинч, который также вызвал Вернера Шроера из JG-27. Шроер посоветовал ему вызвать меня. Там было гестапо, и он хотел предупредить меня, так как я полагал, что они убрались из Сицилии. Я помчался туда на машине, так как знал, что Эду Нойман убыл в Рим для встречи с Галландом, забрав с собой Рёделя. В результате я остался старшим командиром, а потому хотел видеть, что затеяли эти типы.

Гестапо уже допросило нескольких пилотов, задавая все те же надоевшие вопросы о неудачном перехвате бомбардировщиков. Почему мы не сбили бомбардировщики? Каковы были приказы? И все остальное в таком роде. Затем они укатили. Однако эти два гестаповца были не теми, кто посетил наш аэродром пару дней назад. У них было совсем другое задание. Мне стало очень интересно.

Затем мне сообщили, что они вызвали Франца Штиглера, которого я знал не слишком хорошо. Однако мы несколько раз общались с ним несколько лет назад, когда он был летчиком-инструктором, и он мне нравился. Он был с нами, когда Галланд прибыл со своим штабом в Трапани. Он был славным парнем, несколько старше, чем средний летчик-истребитель, вроде меня, бывшим инструктором, и я не хотел, чтобы гестапо цеплялось к нему. Поэтому я поехал туда, хотя совершенно не представлял, что происходит.

Когда я вошел в комнату, два гестаповских клоуна спросили, кто я такой и почему я здесь. Я сказал им то же самое, что и предыдущим визитерам. Я нахожусь здесь как старший офицер, хотя имею звание всего лишь майора. Они напомнили мне, что это JG-27, а не JG-77, поэтому мне не следует соваться. Я ответил им, что не уйду, так как здесь не Королевские ВВС. Они допрашивают офицера люфтваффе, а его командир временно отсутствует, поэтому я должен защищать его интересы.

Один из гестаповцев вытащил свои документы. Они были в штатском, и он представился гауптштурфюрером, другой был просто обычным агентом гестапо. Однако они поняли, что на меня это не произвело впечатления. Старший гестаповец сказал, что это неофициальная беседа, и я должен уйти. Я напомнил ему, что в конце концов я майор, а он всего лишь капитан, неважно, СС или гестапо. Я также добавил, что человек двести военнослужащих люфтваффе слушают все это, и намекнул, что их всего лишь двое. Он злобно уставился на меня. Он был явно зол, но меня это не волновало. Я скрестил руки на груди и оперся на стену позади Штиглера, после чего заявил: «Убирайтесь отсюда. У меня без вас много дел».