Йоганн Мюллер – Асы немецкой авиации (страница 43)

Хартман имел множество учителей. Пауль Россман, Эрнст Зюсс, Альфред Гриславски и, разумеется, Крупински – все они работали с ним. Он действовал все лучше, и вскоре начал сбивать русских. Во время моего первого вылета с ним он уже возвращался, а я во главе звена летел на смену. Он передал мне по радио координаты и высоту восьми Р-39, я сбил их лидера, атаковав с высоты со стороны солнца. Те из наших радистов, кто знал русский, слушали русские радиоканалы, и мы получали ценную информацию. Русские говорили открытым текстом, не используя коды. Часто мы узнавали, кого именно сбили, так как вражеские пилоты в воздухе звали друг друга по именам.

Хартман услышал мое «Хорридо!» и поздравил после возвращения. Он привык взлетать рано утром, иногда с ведомым, иногда без. Когда ведомый летел вместе с ним, то подтверждал победу или две. У меня родились подозрения, как и у остальных. Однажды я спросил Хартмана, не могу ли я полететь вместе с ним на охоту. Не знаю, что он об этом подумал, но согласился, если я сохраню его секрет. Хартман летал в качестве ведомого с Гриславски, но тот наступил на мину и получил тяжелое ранение. Он должен был некоторое время отсутствовать, и Эриху пришлось согласиться.

Мы взлетели и направились к советскому аэродрому, о существовании которого я не подозревал. Это было нечто вроде ущелья, укрытого лесом. Увидеть его с воздуха было почти невозможно. Эрих сказал мне, что обнаружил аэродром совершенно случайно пару недель назад, когда преследовал поврежденный истребитель. Самолет приземлился, и Хартман увидел остальные. Он решил сохранить этот полигон для себя лично. Я назвал его жадным ублюдком, однако он в ответ рассмеялся. Мы нашли аэродром, и противник готовился к утреннему вылету. Вот почему Эрих предпочитал вылетать до рассвета.

Мы кружили в высоте, пока солнце поднималось, и атаковали четыре взлетающих самолета. Мы сбили всех. Это место я назвал рыбацкой лункой. Мы сделали еще несколько визитов туда. Я сдержал слово и никому ничего не сказал, однако каким-то образом правда выплыла наружу. Одной из проблем подсчета побед было то, что вы должны были указать координаты и высоту боя. Эрих не говорил об этих истребителях вообще, чтобы сохранить информацию в секрете.

Бои над Сталинградом были форменным безумием. Именно там в лидеры по победам вырвался Герман Граф. О Графе можно сказать следующее: он заслужил свои Бриллианты за победы над Сталинградом. Он был первым, кто одержал 200 побед до конца 1942 года. В сентябре он сбил 62 самолета, прежде чем я вернулся в эскадру. Все победы были подтверждены множеством пилотов, которые также имели победы. В воздухе было так много русских, что можно было кинуть камень вслепую, и наверняка в кого-нибудь попасть. К концу ноября я одержал сотую победу – вот как обстояли дела. Нужно было лично побывать там и все это видеть. Там я заслужил свои Дубовые Листья.

Самой большой проблемой было избежать столкновения с вражеским или своим истребителем. Именно тогда мы узнали, что русские используют женщин-летчиц. Мы считали это невозможным, пока одна из них не была захвачена JG-51. Нам передали информацию, и мы были потрясены. Мы никогда не позволили бы женщинам участвовать в воздушном бою.

Впервые я увидел Гитлера в ноябре 1942 года, когда получал Дубовые Листья. Тех, кто получал эту награду, лично представляли Гитлеру. Я был там вместе с капитаном Штайнхофом и другими летчиками, вроде Новотны, всего пять человек. На нас произвела впечатление Ставка фюрера в Восточной Пруссии – Вольфшанце. Когда мы вошли, но уже стоял там, после чего он вручил нам награды. Мы расселись вокруг камина, и Гитлер начал расспрашивать нас, кто из какой части, о наших боях и всем прочем. Все вопросы были совершенно нормальными.

Вскоре он начал свой собственный монолог, зная, что мы должны возвращаться в свои части, где перескажем все услышанное, добавив, какой он замечательный человек. Он начал рассказывать о создании системы ПВО и коммуникациях в России, железнодорожной системе и многом другом. Он говорил о ширине железнодорожной колеи, как ее нужно сделать соответствующей немецкому стандарту и распространить на всю территорию.

Он также рассказывал о расширении Третьего Рейха на Средний Восток, о строительстве городов и деревень. Все это были важные пункты программы, которую он задумал. Может, я был слишком смелым, но я осмелился прервать его и спросить: «Несмотря на все это, по-вашему, как долго будет продолжаться война? Потому что, когда мы попали в Россию, газеты обещали нам, что мы вернемся назад к первому снегу и с войной на востоке будет покончено. Вместо этого нам пришлось там хорошо померзнуть». На это Гитлер мне ответил: «Нет, я не могу этого сказать. Это может быть совершенно пустынная зона. Мы должны основать там свои поселения, и когда противник придет из глубины азиатских степей, мы защитим их. Как во времена Чингисхана». Я подумал, что он спятил, другие тоже.

Напомню, что все это происходило накануне катастрофы в Сталинграде и перед Эль-Аламейном. Он носился с этими идеями потому, что все еще намеревался разбить Советы, хотя к этому времени мы уже оказались в состоянии войны с Америкой и вообще со всем миром. Я думаю, он просто не понимал значения того, что происходит.

Новотны посмотрел на меня, потом Штайнхоф. Я понял, что они думают то же самое. Неужели он это всерьез? Действительно ли он верит в это? Знает ли он хоть что-то о реальном положении на фронте? Я оторопел, когда он сказал, что, получив еще 1000 истребителей, мы уничтожим советские ВВС. Новотны спросил: «Мой фюрер, откуда возьмутся эти истребители? У нас есть всего 500 самолетов в северном и центральном секторах, и половину из них нужно ремонтировать, хотя у нас нет запчастей. У нас не хватает боеприпасов и топлива».

Гитлер глубоко воздохнул и откинулся на спинку кожаного кресла. Он опустил глаза и пробормотал что-то вроде: «Я отдал приказ построить их и доставить на фронт к следующему лету». Затем Новотны сказал: «Это только восполнит наши потери. И неужели все они попадут в Россию? А как же Африка и запад?» Гитлера, похоже, немного рассердили эти вопросы, и он поспешил переменить тему. Теперь он начал говорить о наших успехах к этому моменту, об уничтоженных армиях и остальном. Он жил в прошлом. Он не мог ясно видеть будущее, но и никто из нас тоже не мог.

Затем Гитлер продолжил говорить о проблемах в Северной Африке, о том, что подводная война идет не столь удачно, как раньше, но все это его тоже беспокоит. Он также говорил, что вскоре военные получат новое, мощное оружие – танки, пушки и все такое. Он также сказал, что вскоре новая форма заменит старую цвета фельдграу. Также он упомянул, что формируются и приходят подготовку многочисленные новые дивизии. Я удивился, где только нашли людей для этого. Проведя несколько часов с Гитлером, мы освободились. Я с облегчением отправился, чтобы повидать Герту и мою мать. Затем меня снова ждал фронт.

8-я и 9-я эскадрильи перебазировались в Ростов, оставив свои самолеты II группе Храбака. К нам в Солдатскую вернулись несколько летчиков с Кавказа. Нам пришлось добираться на машине, а дорога оказалась просто ужасней. 7-я эскадрилья присоединилась к нам в феврале 1943 года, с ними был и Хартман. В это время я сбил свой 116-й самолет, который оказался 5000-м для JG-52, поэтому мы устроили большой праздник. Наша III группа за это время одержала более 2500 побед. Мы многое узнали за первый год войны в России. Мы захватили много советских истребителей. Большинство не имело раций и прицелов. У них на лобовом стекле было просто нарисовано кольцо. Многие истребители не имели альтиметров и указателей скорости. Невероятно.

1943 года стал для нас началом конца. В феврале мы потеряли 6-ю Армию и Сталинград, как чуть ранее Эль-Аламейн. В мае 1943 года мы потеряли Северную Африку. Затем последовала грандиозная битва в районе Курска, когда нам приходилось делать по четыре вылета в день. Мы воевали в Крыму, на Кубани, в Новороссийске, на Кавказе – повсюду. В Крупской я сбил свой первый русский «спитфайр». Насколько мы знали, в советских авиачастях в качестве советников были английские и французские офицеры. Вы никогда не знали, с кем вы сражаетесь – с европейцем или с русским.

Я вылетел вместе с Облезером в качестве ведомого. После приземления я заполнил отчет, он подтвердил мою победу и тип самолета. Я перепечатал рапорт и отдал его фон Бонину. Он прочил бумагу и рассмеялся. «Ралль, ты сошел с ума! «Спитфайры» в России! Ты точно спятил». Но Облезер подтвердил, что все так и было. Через два дня мы столкнулись с целой эскадрильей «спитфайров» с красными звездами и красными носами. Это была гвардейская часть, и они были хорошими летчиками. Я сбил один самолет, а всего мы одержали 7 побед, потеряв одного пилота. Я был отомщен.

Летчик, которого я сбил, оказался довольно интересным. При аварийной посадке у самолета отлетел хвост. Мы нашли летчика недалеко от нашего аэродрома, судя по всему, он был серьезно ранен. У нас служил переводчиком один житель Харькова. Я предложил пленному сигарету и чашку чая, но тот отказался, так как боялся, что его отравят. Я затянулся и сделал глоток, но русский все равно отказался. У него было несколько медалей.