Йен Уотсон – Блудницы Вавилона (страница 5)

— Надо бы зайти в парфюмерную лавку, — сказал Алекс. — И поскорее, верно?

Дебора сморщила нос, став похожей на кролика.

— Греки не пользуются парфюмом. Это считается проявлением изнеженности и упадничества.

Неужели она серьезно? Нет, конечно, нет.

— Готов спорить, здесь — пользуются. Вот увидишь. До сих пор побеленные фасады вытянувшихся вдоль

улицы домов оставались глухими хранителями частной жизни, если не считать сводчатого входа на более прохладной, северной стороне. Однако же следующие одна за другой стены нельзя было назвать серыми и невыразительными. Построенные пилообразно, внутрь и наружу, они отбрасывали на улицу чередующиеся полосы света и тени. Стены на солнечной стороне напоминали одно длинное, закрытое жалюзи окно, и казалось, достаточно дернуть за веревочку, как планки из глиняных кирпичей повернутся разом, и прохожему откроются все интерьеры.

На самом же деле в случае, если бы столь маловероятное событие все же произошло, дома бы просто обрушились — что с ними и без того уже происходило: зубчатые вершины стен постепенно стирались и осыпались.

На глаза гостям попался домик, подпертый со всех сторон столбами и опутанный веревками. Рабочие, чинившие обвалившуюся крышу и парапетную стенку, поднимали наверх корзины с глиной, которую брали из разъехавшейся на пол-улицы кучи. Выросшие детишки играли в куличи из грязи, только уже по-настоящему.

— Наверное, дают гарантию по крайней мере до следующего дождя, — заметил Алекс. — А дождь у них раз в год.

— Между прочим, саман — хороший строительный материал. Долговечнее стекла и стали.

— Его ведь надо формовать, пока он еще сырой, верно?

— Стань каменщиком — и узнаешь. Он толкнул ее локтем в бок.

— Кстати о мужчинах и парфюме. Я слышал, все местные македоняне стали персами.

— И что?

— Кто говорил что-то насчет упадничества и изнеженности? Мне показалось, ты это не одобряешь.

Дебора на мгновение смутилась, но уже в следующую секунду рассмеялась.

— Послушай, Алекс, там, откуда я приехала, люди купаются в ослином молоке, если, конечно, удается найти подходящую ослицу. И многие находят. А еще они протыкают носы куриными косточками и мажут щеки малиновым джемом. Меня это трогает лишь постольку, поскольку я здесь гостья из Греции. Понятно? Если тебе что-то нравится — валяй. Ищи себя.

«Уж я-то себя найду», — подумал он и смутился от собственной наивности. Не в первый уже раз Алекс подумал о том, насколько пуританским был кодекс поведения его орегонской общины. И не таков ли — на свой, конечно, лад — Вавилон? Женщину, убившую мужа ради другого мужчины, здесь заживо сажали на кол. Вроде бы.

Понятно, что такой закон не мог требовать буквального исполнения.

Или мог?

Со двора соседнего дома доносились лязг металла и глухие удары. Над крышей, пачкая безоблачное голубое небо, поднимались клубы дыма. Судя по всему, там располагалась какая-то мастерская или кузница — если только в доме не вспыхнул пожар и обезумевшие жильцы не пытались сбить пламя мечами, цепями и молотами. Какие-либо другие указания на наличие здесь мастерской отсутствовали. Не было даже глиняной таблички с гусиными лапками клинописи на двери. А как же местные узнают, где нужный им дом? Как вообще находят друг друга?

Отсюда и дальше, до конца улицы, небо коптили все расположенные с северной стороны дома, и с каждого двора, спрятанного за их стенами, слышался непрерывный лязг и звон, как будто там трудились неутомимые нибелунги. Алекс насчитал с полдюжины анонимных литейных или кузнечных мастерских.

— Должно быть, Кузнечная улица, но вот только как найти нужного мистера Смита? Никаких опознавательных знаков не видно.

— Можно предположить, — сказала Дебора, — что тот, кому это требуется, и без них все знает.

— А как быть новичку?

— Почему на всем обязательно должны быть какие-то знаки? Разве без них нельзя обойтись? — Она подняла руку. — Тебе ведь не нужны значки, чтобы знать свои пальцы? Разве ты не отличаешь их один от другого? Если нет, то у тебя проблемы. И не только у тебя одного.

В последних словах Алексу послышалась тревожная нотка угрозы.

— Ладно, пусть никаких знаков и нет, — как можно беспечнее продолжил он, — но ты заметила, что все идут в одном направлении? И так на всех улицах от самого моста. Все движутся в одну сторону.

— А разве непонятно? На таких узких улицах по-другому и быть не может.

И снова Алекс испытал унизительное чувство поражения. Он уже начал опасаться, что, если так пойдет и дальше, Дебора исчезнет из его жизни, как сообщение, стертое из памяти по причине полной утраты смысла из-за перегруженности ошибками.

От полного замешательства его спасли ослы. И Дебора, только что такая уверенная и спокойная, уже в следующий миг запаниковала, как дэвидкопперфильдовская тетушка Бетси Тротвуд.

Нагруженные болтающимися свертками и пакетами ишаки неслись по улице легким галопом, заставляя прохожих шарахаться в стороны, тогда как следующие за ними самозваные уличные погонщики увлеченно и безуспешно соревновались друг с другом в проворстве и безрассудстве, пытаясь ухватить дико орущее животное за хвост и избежать ответного удара копытами. Один из бедолаг растянулся на куче глины, наполовину перекрывавшей и без того узкую улицу, результатом чего стало отделение сорванцов от ослов, а последних от остатков благоразумия.

Мчавшийся во главе стада ишак с раздутыми боками, похожий на огромного волосатого ребенка, страдающего нарушением абсорбции белка, и скачущими вверх-вниз узлами, прикрытыми козьей шкурой, задел Алекса. Небольшой перевязанный шпагатом грязный тряпичный сверток выскользнул из-под попоны и упал к его ногам.

Нарастающая сумятица и разлетавшиеся во все стороны громкие вавилонские проклятия не оставляли времени для раздумий, и Алекс, наклонившись, поднял пакет. Точнее, выхватил его из-под копыт несущегося вторым ишака. Иначе сверток неминуемо был бы втоптан в другое тряпье, кости и капустные кочерыжки и стал частью дорожного полотна. Разве не так?

Между тем еще две твари старались вырваться вперед, от стены до стены заполнив собой улицу. Возможно, виноват в последнем был мужчина в набедренной повязке, стиснутый упругими боками с двух сторон. Пытаясь, очевидно, силой склонить животных к повиновению, он обхватил их руками за шею, но не справился и оказался вовлечен в безумную скачку. Те из прохожих, кто оказался на пути ослиного дуэта, дали стрекача, только раззадоривая участников пробега.

— Помогите! — вскричала Дебора, не предпринимая, однако, ничего, чтобы спастись. А почему бы и нет? Может быть, суетиться во спасение ниже достоинства элегантной греческой леди?

Вот он, шанс! Схватив Дебору за руку (одной рукой, другая сжимала сверток), Алекс успел дотащить ее до следующего, оказавшегося, к счастью, поблизости, перекрестка. Едва они свернули на другую улицу, как мимо простучали копыта — за сорвавшейся в галоп парочкой пронеслись остальные ишаки, за ними толпа визжащих мальчишек, а уже замыкающим, рассыпая проклятия и охаживая спины негодников хлыстом, неопрятного вида толстяк.

Увлеченный ролью спасителя Алекс дотащил Дебору до середины улицы, прежде чем спасенная уперлась, отказавшись следовать дальше — то ли запыхалась, то ли устала от однообразия доставшейся ей роли, — и уставилась на него широко открытыми глазами. Сердито? Восхищенно?

— Bay. Я бы промочила горло, — на чистейшем языке древней Аттики заявила она.

Никто, кроме них, почему-то не воспользовался этой улочкой, чтобы спастись от поддавшегося стадному инстинкту табуна, хотя она и была совершенно пуста. Теперь же, словно некий невидимый дорожный диспетчер махнул флажком, отовсюду вдруг стали появляться люди. Все они двигались беглецам навстречу.

— Мы, кажется, не туда идем, — сказал Алекс.

— Сомневаюсь, что это так уж важно. Разве что пальцы оттопчут.

— Хочешь сказать, что на кол нас не посадят? За нарушение правил дорожного движения? — Он подмигнул.

Прохожих становилось все больше.

— Да, умеешь ты строить вокруг себя клетку. Чтобы блеснуть остроумием, Алексу пришлось перескочить на английский.

— Ну, мы же ищем бары[3].

Она вскинула голову — шокированная, оскорбленная, готовая развернуться и уйти. Однако осталась. Наверно, высокородные леди не ходят по таким улицам без эскорта.

— Извини, Дсб. Я сейчас спрошу, где тут ближайшая пивнушка или винный погребок.

Прохожий, в пользу которого сделал выбор Алекс — невысокий, смуглый, по виду испанец, — был гол по пояс, зато носил кожаные сандалии, что вряд ли мог позволить себе какой-нибудь бродяга. На его социальное положение указывала татуировка на лбу: солнечный диск, знак Шамаша. Выбритые виски и сохранившаяся на голове смешная прядь волос придавали мужчине сходство с персонажем французских комиксов, детективом Тентеном.

Алекс встал у него на пути.

— Извините.

— Я занят, — угрюмо буркнул загорелый Тептен и, обойдя Алекса, поспешил по улице, оставив после себя запах сандалового дерева.

— Ты спросил раба, — сказала Дебора.

— И что?

— Храмового раба.

— Да уж не своего.

— Раба. — Она повторила слово, словно перекатывая его во рту. — Настоящего, всамделишного раба.

— Все верно. Старушка снова ввела рабство. И не только черное, но и белое.

Она сделала вид, что не поняла.