Йен Уотсон – Блудницы Вавилона (страница 21)

Алекс поднялся на первую террасу, прогулялся, взошел выше, на вторую: пальмы, папоротники и фонтаны. Одну за другой он осматривал террасы, оказываясь то в гуще кустов жасмина, то среди миниатюрных хвойных рощ, то в песчаном саду с суккулентами, то между терракотовыми урнами с высаженными в них апельсиновыми деревьями, лаврами и авокадо. Повсюду журчала, шумела и звенела вода, перетекая с уровня на уровень, низвергаясь водопадами, искрясь в струях фонтанов. Здесь обсидиановая статуя сфинкса, там — крылатый бык, дальше — слон. В самом конце каждой террасы высилась аркада с выходом к самому дворцу.

Сделаться садовником в Вавилоне! Работать в висячих садах! Вычеркнуть из памяти маленький свиток, Фессанию, Мардука и деньги! По пути Алекс уже встретил нескольких занятых своим делом садовников. Вот и еще один: тщедушный старичок, окропляющий водой каменный бордюр пятой террасы, чтобы с него не поднималась пыль.

— Добрый день, садовник!

— И тебе добрый день, грек. — Согбенные плечи, неуклюжие руки, на сморщенной коже пигментные пятна.

Сидеть бы тебе, дедуля, в кресле-качалке на задней веранде с пледом на коленях, а не гнуть спину в Вавилоне.

Эмигрировать в Вавилон в преклонном возрасте! Или ему уже все равно, где умирать? И, может быть, чем раньше, тем лучше? Или Вавилон стал для него воплощением желания смерти? Но здесь, среди буйной зелени, в садах, которые сами по себе олицетворяют антитезу тлена? Возможно ли такое?

— На что смотришь, грек? — Садовник закашлялся, хрипло, со свистом, хуже больного на рыночной площади.

— С вами все в порядке? Вы же стары.

Старик сплюнул, растер плевок подошвой сандалии и усмехнулся, явив беззубый рот.

— Умирают все, парень. Даже сам царь, а ведь ему всего-то тридцать три. Но это от лихорадки… Послушай. Ты, наверное, знаешь, что клетки тела заменяются много-много раз, но ведь существует и естественный предел, так? Город или царство — то же тело. А нет ли подобного предела у полиса, государства? Полис, который я покинул — Алекс понял, что старик имеет в виду Америку, — похоже, достиг своего предела. Предела, как тело. Подумай об этом.

Так ли? И где садовник постиг эту мудрость? Не здесь ли, в Вавилоне? Прозрение, достойное внимания НИИ в Эвристике: срок жизни каждого общества определяется неким изначально встроенным ограничителем?

Садовник огляделся, явно довольный меткостью и глубиной своего замечания и как будто ожидая аплодисментов от цветов и листьев, а Алекс вспомнил о своих подозрениях, что за всем происходящим наблюдают микрокамеры, а разговоры записываются через миниатюрные микрофоны. Уж не занесена ли мудрость садовника в базу данных спрятанного под землей в далекой Эвристике компьютера?

Или все устроено так, чтобы старик, попав сюда, познал именно эту истину в качестве утешения накануне неизбежного расставания с миром?

Много странного происходило в городе. Странные приливы осознания и просветления накатывали, словно вызванные древней — но более молодой — луной, светившей некогда над первым, настоящим Вавилоном.

— Александр умирает от лихорадки, — прошамкал садовник. — Вчера взбунтовались солдаты. Хотели знать правду. Умрет ли царь. Будущее без него страшит их. Бессмертные не знали, как их усмирить. Успокоились только тогда, когда увидели царя собственными глазами… — Старик фантазировал, рассказывая вечную бессвязную повесть — о былом, о собственной молодости или о событиях двухтысячелетней давности.

Далеко внизу, за скрытыми листьями террасами, за несколькими парапетами Алекс увидел — или ему показалось — Дебору, прогуливающуюся со жрецом Сина Шазаром! Пальцы сжали увитую плющом балюстраду. Фигурки были слишком малы, чтобы сказать наверняка, а потом их еще и скрыл баньян.

Он уже приготовился броситься вниз, промчаться зигзагом через шесть террас и попытаться перехватить гуляющих или проследить за ними — там будет видно! — когда садовник сказал:

— А почему бы тебе не навестить его?

— Навестить? Кого?

— Александра, конечно.

— Но… он же царь! Царя нельзя вот так запросто взять и навестить.

— Удивлен? Я здесь давно работаю и кое-что знаю. Говорю же, вчера к нему заходила делегация солдат.

— Но… — Но его ведь на самом деле нет! — Но он же умирает, — не забывая о микрофонах, сказал Алекс.

Садовник хмыкнул.

— Умирает-то он давно. Поди, надоело. А соотечественнику, может, будет рад. К тому же вы, греки, народ демократичный. Ну, были… когда-то… Теперь-то и вам приходится пресмыкаться, унижаться и выказывать почтение.

— Так вы действительно считаете, что я могу навестить царя Александра?

— Думаю, что да. В любом случае спросить не помешает. Я же только садовник.

Невероятно. Сам царь Александр лежит на смертном ложе где-то в этом самом дворце, может быть, всего лишь в сотне шагов от него… Это Алекс знал. Знал определенно. Но он и представить не мог, что Александр на самом деле здесь.

Все проблемы вдруг отступили. Дебора и Шазар отодвинулась куда-то в дальний угол сознания, как никому не нужные куклы. Фессания и Камберчанян со своим счетом отступили на задний план.

Неужели царь Александр и впрямь существует? Или старик просто продемонстрировал Свое изрядно протухшее гериатрическое чувство юмора?

— Если не веришь, спустись на нижнюю террасу. Спроси у стражника.

— Спрошу.

Да. Да. И да!

Алекса обыскали — нет ли спрятанного оружия. Нож он уже сдал добровольно. Потом облачили в золоченые одежды — мера предосторожности на случай, если его собственная туника отравлена или ее жалкий вид оскорбит воспаленные очи царя. Необъяснимо веселый управляющий тщательно проинструктировал гостя: как поцеловать кончики его пальцев, как поклониться, как пасть на колени.

— Его величество сегодня в своем обычном хмуром настроении, — доверительно добавил придворный, в шестой раз повторив, как именно положено падать ниц. — Иногда ему лучше. Он встает. Облачается в львиную шкуру и размахивает палицей, как Геракл. А то еще уподобляется Гермесу — сандалии с крылышками, посох. Или Амону — тапочки, пурпурная роба и рога па голове. Бывает, что и платьице в цветочек натягивает — тогда он Артемида. Но не сегодня.

Сопровождаемый двумя стражниками — один в расшитом наряде бессмертного и с копьем, нижний конец которого имел форму граната; другой — лучник в красно-синем, — управляющий провел Алекса в глубь дворца. Повсюду стояли искусно расписанные вазы, фигурки из полированной слоновой кости и жадеита — трофеи из Индии и более далеких стран. Пол был спрыснут ароматической водой и вином. В воздухе витали ароматы мирра и ладана.

Подойдя к массивным двойным дверям из украшенного резьбой тика, управляющий ударил посохом. Двери открылись в просторную комнату, потолок которой поддерживали выложенные из кирпичей колонны в виде стволов пальм. Ветерок шевелил тонкие муслиновые шторы на окнах, но запах пролитого вина и ладана держался стойко и был так силен, что не столько ласкал обоняние, сколько напоминал о рвоте.

Царь лежал на широкой золоченой кровати с ножками в форме звериных лап и под балдахином. На серебряной кушетке валялись мятая пурпурная мантия, золотой браслет, ожерелье и алые ленты.

Алекс распростерся на персидском ковре — рисунок на нем изображал некоего монарха, бросающего в тенистый пруд дохлую рыбину — и пополз на коленях по вытканной воде.

— Поднимись, — произнес усталый голос.

Алекс поднял голову: Александр, в шелковом халате с вышитыми драконами и тяжелыми перстнями на пальцах, лежал, откинувшись на мягкие подушки.

Царь вовсе не выглядел смертельно больным. Но разве не страдал он последние пять лет от одной и той же лихорадки? На тридцать три он тоже не выглядел — уж скорее на пятьдесят три — и вообще мало походил на отважного, рискового, мускулистого завоевателя. Упитанный, с отвислым двойным подбородком, с длинными, завитыми колечками волосами и темными глазами, в которых светился тем не менее острый ум — ум, заточенный в тюрьму болезни и ограниченный подушками. И что это, румяна на щеках? И на губах? Подбородок слабый и безволосый.

Кровать окружали бутыли с вином и керамические вазы с фруктами и сладостями; лениво курились ароматические палочки. Алексу вспомнился Нерон, картины Обри Бердсли и какой-то Папа из семейства Борджиа — фантазмы из будущего. Царь Александр явно предался восточной роскоши. На кровати лежали свитки — карты империи? Нет, какие-то графики, рисунки, таблицы неких загадочных символов. Алхимические диаграммы, астрологические гороскопы. Может быть. Или упражнения в эвристической футурологии.

Уж не пребывает ли царь под влиянием дурмана? Как какой-нибудь провидец или сивилла.

Что будет с ним дальше, спросил себя Алекс. Убьет ли его собственная стража? Испустит ли он дух, приняв сверхдозу от своего лекаря? Заменит ли его кто-то помоложе, кто-то, кого тоже будут держать в кровати в состоянии наркотического полусна? Кто-то, кому позволят время от времени подниматься и разгуливать по коридорам в обличье Геракла или Артемиды. В какой-то момент Алекса посетила дерзкая и страшная мысль: что, если следующим Александром суждено стать именно ему?

Но если тело царя наполовину сковано параличом, то что же тогда с его головой?

Царь уставился на Алекса. Накрашенные губы шевельнулись.