Йен Р. Маклауд – Светлые века (страница 13)
– Роберт?
Я замер. Пол снова скрипнул.
– Это ты, Роберт. Входи…
Мама выглядела, в целом, как всегда: она полулежала, опираясь на дополнительную подушку, одетая в свою лучшую ночную рубашку. Ее взгляд метнулся к теням, сгустившимся в углах комнаты, затем снова ко мне.
– Ты выглядишь усталым, Роберт. У тебя на щеке царапина. И от тебя… по-другому пахнет. Где ты был?
Я пожал плечами.
– Да как всегда…
Ее руки лежали поверх одеяла, тонкие и изящные, как птичьи лапки. Правая вцепилась в ткань, медленно сжимая и ослабляя хватку. ШШШ… БУМ! Ритмичные движения прекратились, когда она поняла, что я наблюдаю. У меня волосы встали дыбом.
– Ну ладно, тебе пора спать.
Она слегка наклонила голову, подставляя щеку. Ее кожа была тонкой и горячей.
В Кони-Маунд пришла очередная зима, и внезапный мамин недуг стал в некотором смысле нормой. Мама постепенно отказалась от всех своих подработок. Денег не хватало, и Бет, на которую свалилось много дополнительных дел, провалила экзамен в Гильдию младших преподавателей. После долгих часов леденящего душу гнева отцу удалось заполнить необходимые бланки для подачи заявления в фонд помощи нуждающимся, учрежденный Гильдией инструментальщиков, и ему выдали чек. Какой бы скудной ни была сумма, ее хватало на редкие визиты облаченного в черный сюртук вестника смерти и неопределенности, мастера из Гильдии врачей. Я наблюдал, как доктор роется в саквояже, звякая склянками; его стальные очки и лысина блестели, отражая свет бесполезных зелий и бессмысленных заклинаний, а потом он прибегал к дренажам и припаркам, от которых мать всегда делалась отекшей и раздражительной.
Но бывало и так, что, когда я возвращался домой, она еще не лежала в постели, а сидела у камина в гостиной, укутав одним одеялом ноги, а другим – плечи, которые теперь казались чересчур узкими и высокими. Иногда она даже вставала и бродила по дому, пыталась вопреки протестам Бет заняться какой-нибудь домашней работой, которой якобы пренебрегли. Она и в лучшие времена была довольно неуклюжей, но я помню, как однажды вечером, вскоре после первых снегопадов, пришел и застал мать стоящей за кухонным столом и пытающейся разбить яйца в миску. Вокруг валялась россыпь раздавленных скорлупок, с маминых пальцев стекали желтки и белки, поблескивая в смутных сумерках, которые теперь, похоже, всегда ее окружали, словно она превращалась в сновидение. Следующим вечером я как мог оттягивал возвращение домой. В тот год, той зимой, я много раз так поступал.
VI
Надвигалась середина зимы. Выпало еще больше снега, ледяной дождь покрыл окрестности глянцем, и однажды холодным декабрьским полусменником отец взял меня с собой в «Модингли и Клотсон». Другие гильдейцы со смутно знакомыми лицами присоединились к нам, пока мы шли по открытым угольным складам и подъездным путям, их кожаные сумки с инструментами болтались, а башмаки топтали вновь заледеневшую грязь. Черный вход на фабрику оказался совсем не похожим на парадные двери здания администрации, куда меня иной раз посылали за жалованьем, с их керамическим фризом, изображающим Провидение и Милосердие. «Тот самый паренек, ага? Ты, значит, присматриваешь за своей бедной матушкой?» Мужчины задавали мне вопросы, явно не рассчитывая на ответ. «Ты пришел, чтобы тебе тут все показали, да?» И тут же реплика в сторону: «Ишь, какой тихий паршивец».
Труженики, которые делили между собой так называемый Восточный ярус, принадлежали к разным гильдиям. Среди них были молотобойцы, в прошлом кузнецы, сталевары и гальваники, металловеды, чьи руки иногда чернели и покрывались струпьями, машинисты и отделочники с отсутствующими пальцами; все они были связаны друг с другом процессами, которые бригадиры и администраторы, сами члены других гильдий или представители более высоких уровней тех же самых организаций, стремились контролировать и сдерживать. Все было устроено сложным и загадочным образом, с освященными традицией встречами в определенное время, загадочными наградами, пространствами среди технических площадок, где принадлежащие к тому или иному виду могли пообедать или повесить пальто, но в целом обстановка выглядела – как я потрясенно осознал в тот самый момент, когда отец засучил рукава и повернул рукоять, запуская шестерни внутри своей грубой железной машины, – еще более мерзко и хаотично, чем царящая на моем школьном дворе. Голоса мужчин становились громче, когда они читали нараспев заклинания или сыпали ругательствами, перекрикивая грохот и вой механизмов. Они относились к своему занятию со смесью гордости и презрения, вытряхивая из жестянок грязное масло или совершая причудливые контрольные пассы, когда какой-нибудь шкив начинал болтаться или металлическая стойка грозила лопнуть. Несколько безгильдейцев-мизеров подметали полы, прихлопывали драконьих вшей и убирали металлическую стружку. Им доставались плевки, тычки и брызги смазки.
Начальник моего отца, старшмастер по фамилии Стропкок с остренькой крысиной физиономией и набором ручек в верхнем кармане коричневой робы, подошел и что-то сказал сквозь шум – я прочитал по губам, что он вроде бы предлагает показать мне окрестности. Потом этот Стропкок потащил меня, чуть ли не волоком, по грязным коридорам, где располагались конторы различных малых гильдий. Распахнув одну из дверей, он втолкнул меня в полутемный кабинет, заставленный полуоткрытыми картотечными шкафами, свернутыми в рулон планами, позеленевшими кружками, потускневшими трофеями.
– Значит, мы будем видеться с тобой гораздо чаще, а, малец? – сказал он, слегка запыхавшись.
Я пожал плечами.
– А ты у нас наглый маленький ублюдок, да?
Я снова пожал плечами.
Он закурил сигарету и бросил спичку мне за спину.
– Вот скажи, с чего ты взял, будто пацан вроде тебя годен для Малой гильдии инструментальщиков? Папаша твой был негоден. Я бы сказал, ему чертовски повезло, что удалось тут зацепиться.
Я просто стоял и смотрел на Стропкока. На самом деле меня его слова не слишком встревожили. Полагаю, если бы мне хватило сообразительности, я мог бы ему врезать и покончить со своими шансами когда-либо вступить в Малую гильдию инструментальщиков. Ничтожества, застрявшие на бессмысленных должностях с минимальной властью, неизменно хуже всех. Он харкнул и на миг задумался, не плюнуть ли в меня, но потом сглотнул, затушил сигарету и обошел свой стол, направляясь к какой-то угловатой штуковине, накрытой испачканной маслом простыней. Сдернул ткань. Я увидел рогатое кормило из эфирированной латуни. Я слышал об этих штуках, видел их мельком на выставках, которые устраивали гильдии, но никогда не оказывался так близко. Кормило, выращенное из эфирированной латуни, было высотой около полутора футов и больше всего смахивало на ободранный ветром небольшой пень с сучьями. Старшмастер Стропкок погладил кончик одного из роговидных отростков пальцами в никотиновых пятнах. Его веки затрепетали. На мгновение глазные яблоки закатились так, что я увидел лишь белки, но потом он пришел в себя.
– Знаешь, что это?
Я кивнул.
– Это, сынок, мои глаза и уши. Позже, когда ты сюда придешь уже всерьез и будешь горбатиться до боли в спине, волдырей на ладонях и геморроя в заднице, а твоя маленькая башка заболит от шума, – так вот, позже, когда увидишь, как другие парни из какой-нибудь мелкотравчатой гильдии тайком устраивают себе внеочередной перерыв, вспомни меня. Глаза и уши, сынок, просто помни. Глаза и уши. Это тебе не школа. Мы не учительницы, цацкаться не будем.
Он шагнул назад. Смешно сказать, но все выглядело так, словно старшмастер приглашал меня прикоснуться к кормилу.
– Это единственный шанс, малец. Хватай, пока дают.
Прошмыгнув между столом и Стропкоком, не давая ему возможности передумать, я дотронулся до одного из толстых латунных шипов. На ощупь он был гладким, теплым и слегка жирным, как дверная ручка, которой часто пользуются. Затем моя плоть как будто прилипла, сплавилась с кормилом. И я почувствовал, как фабрика вливается в меня через оплетающие ее телеграфные провода; я впервые в жизни испытал нечто подобное. Шум, труд, множество жизней. «Модингли и Клотсон». ШШШ… БУМ! Колоссальное средоточие усилий, благодаря которому эфир извлекали из земли. Меня захватило и понесло. Провода, телеграфы, рельсы. Голова закружилась, я возликовал. Совсем как мои ночные путешествия во сне! Меня несло во все стороны разом, причем в реальном мире. Холмы, фермы и долины, и фабрики, фабрики, фабрики. Кирпич к кирпичу и камень к камню, армированные, скрепленные, рифленые. И плоть к плоти в придачу. Великая гора человеческих стремлений. Кость скрежещет о кость, дни сменяют друг друга в бесконечной череде веков. И кое-что еще. Нечто темнее самой тьмы, обладающее невообразимым могуществом, но все же неуклонно набирающее силу…
От отданного шепотом приказа моя рука дернулась в сторону, будто меня ударили.
– Хватит, малый! Не жадничай… – Простыня в пятнах масла опустилась на прежнее место. – Просто не забывай, ага? – Стропкок закатал рукава робы, расстегнул грязную манжету рубашки. – Видишь это, м-м? – Синяки закатного цвета покрывали его ладони, извивы достигали выпуклого пупка Отметины. – Смотри сюда, малец, смотри. Следы кормила. Никогда, черт тебя дери, не забывай о них.