Йен Р. Маклауд – Дом бурь (страница 14)

Итак, предстоял ужин. После долгих размышлений Элис пригласила доктора и докторшу Фут, блюстителя Скатта, преподобного вышмастера Брауна. Местные важные птицы. Скучные или интересные – в зависимости от того, как относиться к захолустью, – но так или иначе полезные. Это будет совсем не похоже на ее грандиозные суаре и танцы, но первый официальный ужин во взрослой жизни Ральфа заслуживал внимания, и потому антикварные сервизы и чаши для пунша были извлечены из оберточной бумаги, вслед за чем обнаружились трещины и вмятины, а кое-что чрезвычайно важное из специй и столовых приборов и вовсе пропало. Элис стоически изображала неземное спокойствие, словно лебедь, который отчаянно работает лапами под водой, чтобы не утонуть.

Для Ральфа заказали первый строгий костюм, и Элис, наблюдая за тем, как вызванный из Бристоля портной прикладывает сантиметровую ленту к его плечам, видела, как сын постепенно превращается в мужчину. Она также предложила ему попробовать вино, которое выбрала в лабиринте погребов Инверкомба. Оказалось, за эти годы он употребил столько спирта и морфия, что почти утратил способность пьянеть, но тем не менее она научила его разбавлять напиток в той пропорции, которая полагалась за ужином парнишке – точнее, юноше – его возраста.

Затем наступило шестое апреля, восьмисменник, и они не успели подготовиться как следует. Элис ходила туда-сюда, проверяя цветочные композиции и выражая сочувствие по поводу маленьких катастроф на кухне, одновременно украдкой изучая собранные кухаркой ингредиенты, в большинстве своем без этикеток. Вельграндмистрис даже посетила метеоворот, чтобы убедить Эйрса в необходимости теплой и ясной погоды в Инверкомбе этим вечером.

Ральф был полуодет, когда мать вошла в его комнату, и ее взгляд упал на истерзанные галстук-бабочку и камербанд[7].

– К этим штукам должна прилагаться инструкция.

– Вы с отцом два сапога пара. – Она развязала узел на его шее. – Подними подбородок. Пропускаем под низ, потом еще раз, и прячем вовнутрь.

– Разве с этим можно справиться без посторонней помощи? Может, позвать горничную…

– Бедняжки слишком заняты. – Мать внимательно наблюдала за ним, и алый камербанд струился в ее пальцах. – Уверена, ничего страшного не случится, если я сама тебе немного помогу. Вот… все равно что рану перевязывать. Подними руки. А теперь повернись. – Ральф подчинился. Камербанд послушно обхватил его талию. – И, дорогой, тебе правда не стоит переживать из-за вечера. Эти люди неважны, я серьезно. Просто скажи себе, что проведешь пару часов не совсем так, как хотелось бы в идеале. Я так и поступаю. И ты действительно отлично выглядишь. – Мать прошлась по нему руками. Ральф почувствовал знакомый холодок ее прикосновений. И еще тот самый аромат свежего постельного белья, преобладавший над любыми духами. – Я очень, очень горжусь тобой. А это… – Она отошла за чем-то, принесенным незаметно для него. – Просто может тебе пригодиться.

Синий бархатный футляр с чем-то тяжелым и неравномерно распределенным, украшенный буквами «Р» и «М». Крышка распахнулась. Внутри поблескивали детали бритвенного набора.

Когда мать ушла, Ральф подошел к зеркалу. Бритва была марки «Фелтон» – как в рекламе на привокзальных плакатах, только позолоченная. И неужели сделанную из слоновой кости ручку помазка украшал настоящий бриллиант, а не крупный страз? Включив воду и напевая себе под нос – как подобает мужчине, – он собрал бритву и приступил к делу.

Если не считать крови, натекшей на воротник, отражение в зеркале почти не изменилось, и Ральф, невзирая на весь учиненный беспорядок, решил, что вряд ли может как-то улучшить результат. Он прошелся по комнате. Может, полистать какую-нибудь книгу? Нет, лучше прогуляться.

Он стал сильнее. Если не спешил, то почти не чувствовал былой одышки. Идя в поскрипывающих новых лакированных туфлях по долине, залитой угасающим сиянием заката, Ральф пришел к выводу, что именно так и чувствуют себя здоровые люди. Отсутствие какой бы то ни было заметной боли в грудной клетке, голове или конечностях казалось почти жутким – как будто он потерял нечто жизненно важное. Виды, которыми он раньше мог полюбоваться лишь во фрагментарном виде, через объектив подзорной трубы, теперь раскрылись во всем многообразии вечерних ароматов и шорохов, неподвластных даже самой совершенной оптике.

Лимоны налились желтизной, а апельсины лучились оранжевым светом, распространяя из цитрусовой рощи сладковато-горький аромат. И уже пылали пламемаки. Он обхватил их лепестки ладонями, чтобы ощутить нежное тепло. Было совершенно невозможно определить, где заканчивается природа и начинается мастерство, а затем и магия. После упорядоченности книг голова шла кругом. Сад уходил вниз по склону. Ральф очутился в краю, по-своему столь же незнакомом, как и тот, с которым ему вскоре предстояло столкнуться дома, но куда более гостеприимном. Он был вне досягаемости солнечного света, теперь освещавшего только купол метеоворота и разномастные кроны плюсовых деревьев, поднимавшихся к Дернок-Хед, и сам воздух казался прохладным, зеленым. Юноша представил себе, сколько эонов потребовалось, чтобы возникла эта долина. Вообразил, как вода неустанно разрушала тело горы. Почти увидел и услышал, как это происходило. Здесь он мыслил куда яснее, чем над книгами.

За цветниками сад продолжал спускаться по склону. Ральф как будто ступил в глубокую, неподвижную воду еще до того, как за поворотом тропинки заметил темный отблеск пруда для разведения рыбы. Затем на противоположном берегу что-то шевельнулось; некий сгусток сумерек, серая подвижная тень. Мать вышла прогуляться, одетая в невиданное прежде меховое пальто, в столь теплый вечер казавшееся нелепым. Ральф обрадовался появлению Элис, и вместе с тем ему почему-то стало одиноко. Он открыл рот, чтобы окликнуть ее, но в этот момент прежде послушная нога вдруг взбунтовалась. Он грохнулся лицом вперед и испачкал сорочку о мох на тропе.

Когда Ральф поднялся на ноги, его голова продолжала гудеть от внезапности падения, а матери уже не было видно. Похоже, настало время вернуться домой и встретиться с гостями лицом к лицу. Пока он плелся обратно, небо излучало пульсирующий свет, как более темная и крупная копия метеоворота.

– Ральф? Милый… – Из-за скульптуры появился силуэт матери. – Мы тебя везде искали. – Она подплыла к нему, одетая в красивое зеленое платье. – Что это с тобой?.. – Сняв со стены излучающий мягкий свет шар луноплюща, она поднесла его к Ральфу, желая рассмотреть получше.

Ральф увидел на сорочке пятна от мха.

– Прости… я увидел тебя на том берегу пруда несколько минут назад. Когда ты там гуляла… в меховом пальто…

– Пальто? Ты о чем, милый? Как будто сегодня у меня есть время бродить по саду. Мне не следовало разрешать тебе бриться в одиночку. Ты испачкался в крови. Стой спокойно. – Она что-то проговорила; фраза была лаконичнее, чем плеск фонтана. – Так-то лучше. – Вновь ее рука коснулась ткани, и луноплющ на миг сделался чуть ярче. Сорочка опять стала безупречно чистой.

– Гости уже здесь. Ты выглядишь подобающе, но жаль, что именно сегодня тебе захотелось отправиться на разведку…

Западная гостиная была освещена множеством свечей, чье пламя почти не тревожил ветерок, залетающий в двери, обращенные к слабо мерцающему саду.

– Ее смерть была такой внезапной. – Маленькая и деловитая докторша Фут, смышленостью с лихвой превосходившая супруга, отложила ложку. Ее пальцы коснулись блестящей броши в виде жука. – Селия была из тех людей, по которым я всегда скучала, когда ее не было рядом.

– Я серьезно подумывала о том, чтобы прийти на похороны, – сказала Элис, подавая знак, чтобы убрали суповые тарелки. – Мы же были знакомы. И я сразу почувствовала симпатию к бедной Селии, подумала, что мы могли бы стать подругами. Но побоялась, что мое присутствие на ее похоронах сочтут… – она задумалась, подбирая слова, – за дерзость.

– И как вам Запад, вельграндмистрис? – поинтересовался блюститель Корнелиус Скатт, нацепивший слегка пахнувшую нафталином синюю парадную форму с галунами.

– Не уверена, что поняла его суть. По крайней мере, не была уверена до сегодняшнего вечера. Все благодаря тому, что вы здесь, друзья мои. – Она подняла бокал и поднесла его к губам. – Должна признаться, я по-прежнему нахожу использование кабального труда, который здесь отнюдь не редкость, слегка… – она склонила голову набок, – необычным.

– Ваше присутствие, – сказал блюститель Скатт, который с трудом мог отвести от нее слезящиеся глаза, – здесь, на Западе, приветствуется как никогда, вельграндмистрис. Оно поможет уберечь нас от необоснованной критики, которая слишком часто исходит из Лондона и с Востока. Люди, которые никогда не были в колониях и не разбираются в этом вопросе…

– Но я понимаю, – возразила Элис, – что кабала обеспечивает работу и безопасность многим из тех, кто иначе вел бы воистину дикарское существование…

От щербета до паштета она продолжала перечислять аргументы в пользу обычая, который всегда считала самым настоящим рабством. Так или иначе, существовала неоспоримая экономическая потребность в сахаре и хлопке, чье производство было трудоемким, и ведь даже Библия признавала рабство необходимым условием существования человеческой цивилизации. И разве сам факт появления на свет вкупе с прочими обстоятельствами не становился для каждого нерушимой цепью, приковывающей его к тому или иному жребию? Последний вопрос она адресовала экономке Даннинг, которая вошла, чтобы проследить за переменой столовых приборов, предваряющей подачу омаров.