Йен Мур – Смерть и круассаны (страница 22)
— Как мило. Мы тут подумали… Знаете, Ричард немного расстроился из-за наших посиделок без него. — У Ричарда вытянулось лицо, и он бешено затряс головой; неужели нельзя было найти другой предлог? — И решили узнать, свободны ли вы этим вечером.
Она подняла руку, словно вопрошая: «А чего еще ты от меня ждал?».
— О, как здорово! — Дженни с трудом сдерживалась, отчего Ричард мгновенно пожалел о своем решении не сходить с карусели. — Но, к сожалению, сегодня вечером мы не сможем. Так обидно. Дело в этой милой итальянской паре.
— Риззоли?
— Да, в них. Знаете, они так настроились провести с нами этот вечер, если вы понимаете, о чем я. — Ричарду удалось изобразить сомнение и тошноту разом. — Обычно чем больше, тем веселее, — продолжила Дженни, — но они довольно робкие, поэтому настаивают, чтобы мы собрались исключительно вчетвером. Как некстати, мне ужасно, ужасно жаль.
— Да, ужасно жаль. — Валери была ничуть не разочарована; скорее, наоборот, как заметил Ричард.
— Может быть, в другой раз, Валери. Мы будем рады вам обоим.
— Да, в другой раз.
Она нажала отбой, прервав последнее предложение Дженни.
— Спасибо Господу за это! — Ричард откинулся назад. — Ну и что мы будем делать?
— Отправимся к Томпсонам, Ричард. — В ее глазах вспыхнули искры, которым Ричард не обрадовался.
— Но ведь они все будут… заняты.
— Именно. — Она снова округлила глаза, и к искоркам добавилось лукавое выражение. — Как поживают твои поры, Ричард?
Перед глазами Ричарда вспыхнула картинка, где он, судорожно цепляясь за поручень, летит вниз вместе с вагончиком карусели. Костяшки его побелели от напряжения.
Глава восемнадцатая
Мари, мурлыкая себе под нос, стирала пыль с охотничьих наград, стоящих в прихожей, на серванте — громадном, резном, темном, почти черном — предмете мебели, которому вполне нашлось бы место в каком-нибудь фильме ужасов. Он очень напоминал самого судью: этакий судья в образе мебели. Темный, пугающий, несущий груз былых заслуг. Она еще раз, абсолютно без надобности, стряхнула с него пыль. Ей было невдомек, для чего старому судье нужно, чтобы она приходила так часто; непохоже, чтобы он тут гостей принимал. На самом деле, насколько она знала, единственными его посетителями были она сама и Боннивал, который и сейчас здесь отирался, кланяясь и пресмыкаясь перед старым тираном.
Обычно человек в должности Боннивала отчитывался только перед мэром, но, поскольку мэр сохранял трезвость не более десяти минут в день, да и то, когда просыпался, что случалось ближе к полудню, ему трудно было добиться уважения. Он являлся марионеткой, посаженной в кресло судьей в результате фальшивых выборов, и именно судья управлял городом. Это знали и Боннивал, и Мари, и Бруно. Всем в Вошеле это было известно. Но в последнее время судья перестал шататься по «своему» городу и заперся в особняке, находясь целыми днями в кабинете, за полуприкрытыми жалюзи. Он сидел там, накрыв колени покрывалом, и поглядывал в щель между пластинами штор, словно кого-то ждал. Она могла узнать страх, когда видела его, и, несмотря на сумрак в кабинете, именно его она разглядела на лице некогда уверенного в себе, грозного судьи Граншо.
Стоило ли ей посочувствовать ему? Она и сочувствовала, самую капельку; пусть он и был ворчливым старикашкой с мерзким характером, но Мари чувствовала в нем какую-то уязвимость, незаметную другим.
— Мари! — рявкнул судья из кабинета. — Прекрати этот чертов шум, мы тут свои мысли не слышим!
Мари отлично знала, как справляться с помыкательством, поэтому сразу же перестала мурлыкать и принялась громко распевать «ла-ла-ла», словно распевалась перед гала-концертом. Подошла поближе к кабинету, чтобы сильнее позлить его, а затем снова принялась тихонько напевать себе под нос, чтобы лучше слышать.
— Чертова девчонка! — услышала она его слова. — Сразу видно, что она работала у моего брата, такая же нахалка, как и он.
— Возможно, был, — тихо вставил Боннивал, прощупывая почву.
— О чем это ты, парень, что за «был»?
— Я о том, что ваш брат может быть мертв.
Повисло молчание, и она попыталась заглянуть в щель между дверью и косяком, но судья сидел к ней спиной. Ей хотелось увидеть его лицо, чтобы понять, вызвала ли мысль о смерти брата боль или облегчение, а возможно, и вовсе счастье.
— С чего ты решил, что он мертв? — спросил судья тихо, но в голосе его не прозвучало ни намека на эмоции.
— Просто считаю, что мы должны учитывать и такую вероятность. — Боннивал казался увереннее, чем обычно. — Нельзя от нее просто отмахнуться. Вы знаете, что за голову вашего брата назначена цена?
Судья небрежно отмахнулся от слов Боннивала скрюченной артритом клешней.
— Конечно, знаю. Так ему и надо. Если якшаешься с убийцами, как это делал он, за это приходится платить, и всегда найдутся желающие подзаработать на тебе.
— Пять сотен тысяч евро.
И снова судья на мгновение замолчал, подъехав на своей коляске к окну.
— Полмиллиона евро? Откуда ты узнал?
— У меня есть приятель в министерстве. Навел справки.
— Молодец, Боннивал. — Старик словно ушел в себя, но тут же, взбодрившись, уколол: — Не думал, что ты хоть что-то собой представляешь. Друзья в министерстве, да?
Боннивал пропустил оскорбление мимо ушей.
— Это огромная сумма — пять сотен тысяч евро. Но им наверняка потребуются доказательства его смерти. Никто, и уж тем более мафия, не станет расставаться с деньгами без весомых доказательств.
Боннивал сел за стол.
— Кроме того, он не мертв! По крайней мере, пока. — Судья швырнул на стол несколько конвертов, вскрытых и имеющих весьма официальный вид. Боннивал собрал их. — Штрафы за превышение скорости, протоколы о нарушении общественного порядка, неоплаченные гостиничные счета и так далее. Последний штраф выписан прошедшими выходными. О, он не мертв, а живее всех живых.
— Откуда у вас это? — с удивлением спросил Боннивал.
— Я взломал его почтовый ящик. А ты как думал? Я вполне еще могу передвигаться при необходимости. И, прежде чем начнешь ворчать, Боннивал, да, знаю, что это незаконно.
Полицейский просматривал бумаги, покачивая головой.
— И еще кое-что: мне звонили из отеля, из
Боннивал поднялся и положил конверты на стол.
— Где находится тот гостевой дом? — спросил он.
— В Сен-Совере. Он, похоже, частенько там бывает.
— Там множество гостевых домов.
— Ну, этот, похоже, отличается от прочих. Они также сказали, что я оставил там кое-что «личное», и спросили, не хотел бы я получить это назад.
— Личное? — удивился Боннивал.
— Не будь ребенком, парень. Порнографию. Ха! В моем возрасте! — Он задумался. — В его возрасте. В нашем.
— Возможно, мне стоит заглянуть и проверить?
— Ха! Одиноко стало, да? — уколол судья.
Мари показалось, что Боннивал покраснел.
— Я говорю о гостевом доме. Мне все равно нужно поехать в Сен-Совер. Там пропал человек, Шарль Полин. Старый пьяница куда-то запропастился, и мой коллега хотел, чтобы я взял несколько плакатов. У меня принтер опять сломался, а финансирования не хватает…
— Полин? Помню такого, совершенный недотепа. — Он снова замолчал и резко повернулся к полицейскому. — Просто найди его, Боннивал, ладно? Просто найди. Возможно, они куда-то скрылись вместе.
— Вы помните Полина?
— Я помню все свои дела. Знаю, что мой брат приглядывал за ним, даже звал его товарищем. Но он и без выпивки был не великим разумником, а уж с ней — и вовсе слабоумным. — Он улыбнулся собственной шутке. — Жалкое создание, как ни посмотри. Покатился по наклонной после того, как жена сделала операцию по уменьшению груди, можешь поверить? Запил по-черному и попытался напасть на доктора, который посоветовал ей, к кому обратиться.
— Припоминаю. Я часто видел его в доме вашего брата.
— Ищи моего братца, Боннивал, забудь о Полине, — рыкнул судья. — Найди его. — Он помолчал. — Тогда я, возможно, даже поделюсь с тобой наградой.
Боннивал застыл на месте, а Мари отошла от двери, снова заводя на ходу свое «ла-ла-ла».
Глава девятнадцатая
Ричард замер в водительском кресле, сжимая руками руль, как будто еще вел машину. Они стояли уже минут десять, и все это время он пялился в лобовое стекло, стараясь не замечать или по крайней мере не зацикливаться на том, что Валери делала на пассажирском сиденье. Сначала она достала из сумочки какую-то пудру, а теперь вот уже целых пять минут возилась с мисочками и лопаточками. Он готов был расписаться в абсолютном неведении, если дело касалось происходящего в его жизни прямо сейчас, и каждый новый поворот приводил его в еще большее недоумение приблизительно раз в полчаса. Но наркотики… Нет, этого он нисколько не ожидал.
Он никогда не относился к заядлым торчкам, если можно так выразиться. Немного баловался в университете, как, впрочем, почти все окружающие, а позднее вообще перестал интересоваться. В качестве оправдания, если кто-то предлагал, выдавал: «Да я просто с катушек слетаю, друг» — или что-нибудь в этом же роде. Если честно, ему на них было наплевать; все, что он пробовал, оставляло его равнодушным, вызывая, скорее, скуку. А эффект, который они производили на окружающих, сводился к превращению хотя бы отчасти интересных людей в абсолютнейших тупиц. И он определенно не собирался пробовать их сейчас, в его возрасте. Галлюцинации, даже появись они, вряд ли могли соперничать с тем бредом, в который превратилась его жизнь, а возможность с их помощью «придать жизни яркости», по сути, интересовала его сейчас меньше всего. Однако это был выбор Валери, и если она, взрослый человек, нуждалась в стимуляции, значит, так тому и быть. Это его не касалось, хотя он, как бы ни старался подавить в себе это чувство, был сильно разочарован, даже лишен иллюзий.