Йен Мур – Смерть и круассаны (страница 17)

Если он вернется. У нее складывалось ощущение, что это большой вопрос.

Недавно ей удалось подслушать разговор Боннивала и судьи, и судья был убежден, что его мерзкий братец, как он выразился, все еще жив.

— По-прежнему где-то бродит, — сказал он тогда, — и что-то замышляет.

А вот она не была в этом так уверена. Он оставил конверты, которые нужно было отправлять, на комоде, датированные, похожие как две капли воды, с одним и тем же адресом: Трапани, Сицилия. Обычные белые конверты, разложенные по датам, отчего она решила, что он исчезать не планировал — кто-то запланировал это за него.

С тяжелым вздохом она обняла Мелвила одной рукой. Раз уж она их во все это втянула, то сама их из этого и вытащит, но используя тех, других, мсье и мадам снизу, в качестве прикрытия. Можно было дать знак людям, которые их преследовали. Мсье и мадам при этом тоже могли оказаться в опасности, но она быстро отбросила эту мысль. Они оба ей нравились. Валери была из тех стойких женщин, которых Франция производит конвейерным способом: не испытывающих ни малейшей тени сомнений в чем-либо и решительно настроенных держать под контролем весь мир. Ричард казался слегка потерянным, отчасти даже подавленным, как водитель, который свернул не на ту улицу, с односторонним движением, и теперь не может развернуться. Что ж, вместе они, наверное, представляли собой далеко не лучшую защиту в мире, но других вариантов не было.

— Как умно ты придумал со счетом за электричество, любимый. — Теперь она обняла Мелвила обеими руками, следя за тем, чтобы мадам Таблье стояла к ним спиной и продолжала покачивать головой в такт неслышному ритму.

— Да, пожалуй. — Он выпятил грудь. — Ну не мог же я взять и сказать, что в конверте лежали лишь виноградные косточки, правда? — Мари быстро поднесла палец к губам и кивнула на мадам Таблье. — О, да она же ничего не слышит!

Мадам Таблье все это время продолжала качать головой, и Мари с Мелвилом беззвучно поцеловались, прикрыв глаза от облегчения и страсти. Мадам Таблье, даже не оборачиваясь, прекрасно знала, что происходит за ее спиной, и воспользовалась возможностью незаметно сунуть руку в карман, чтобы нажать кнопку ПУСК на плеере.

Глава четырнадцатая

Старший капрал-шеф Филипп Боннивал аккуратно положил трубку стационарного телефона на рычаг, в процессе распутав старый перекрученный провод. Постоянным источником раздражения для него служило пренебрежение начальства, считавшего его участок захолустьем и настолько им пренебрегавшего, что здесь до сих пор не было беспроводного телефона.

На лице его застыло довольное, хоть и несколько озадаченное выражение, поскольку он только что вступил в клуб, который можно было бы назвать «Эта Валери д’Орсе — решительная женщина, не правда ли?». Она хотела разузнать, как продвигается его расследование, на что первой его мыслью, которую он, к счастью, не озвучил, было: «Какое именно расследование?».

Филиппу Боннивалу и без того хватало дел, чтобы ввязываться еще и в игры вредных старикашек. Он бывал на полицейских конференциях, где его коллеги из крупных городов с насмешкой предполагали, что его работа — это розыск пропавших кошек, борьба с поваленными деревьями и патрулирование овечьих пастбищ, но он-то знал правду. К примеру, на днях пришлось работать до поздней ночи, когда несколько парней из лагеря переселенцев — как их теперь следовало называть — напились горючего для тракторов и отправились опрокидывать коров. Клемент Роджер, владелец большой фермы неподалеку от Сен-Сюльпис, позвонил ему и сначала нажаловался, что уронили двух его призовых коров, а затем, не сумев подавить смех, рассказал, что «эти придурки» попытались опрокинуть быка.

— Он ранен? — спросил Филипп, опасаясь мятежа в лагере в случае, если Роджер успел расчехлить свое ружье.

— Бык? Нет, он в порядке.

— Парень-переселенец, он не ранен?

— Трудно сказать, Боннивал, его еще не отцепили от бычьей головы. Хотя наверняка чертовски неприятно, когда в твой зад впивается громадный бычий рог.

Сам парень не особо сильно пострадал, больше опозорился, но отношения с переселенцами у Боннивала сложились неплохие, так что ему удалось все уладить. Два переселенца из тех, что постарше, собирались сегодня заглянуть к Роджеру, чтобы в качестве компенсации починить старый пресс-подборщик[48]. Конечно, это нельзя было сравнить с разгулом насилия или организованной преступностью в больших городах, но благодаря его профессионализму и дипломатичности такие истории не заходили дальше мелкого хулиганства. Филипп Боннивал стоял у руля весьма проблемного корабля. Небольшой городок и коммуна Вошель теперь считались безупречно гостеприимными и процветающими, разительно отличаясь от того места, куда он приехал более двадцати лет назад в поисках своего места. Для него не имело значения, что все заслуги приписывались мэру; ему самому да и всем окружающим было прекрасно известно, как в действительности обстоят дела. Боннивал знал каждого, и каждый знал его; в Вошеле в буквальном смысле не было преступности, и вовсе не из-за самого места, а оттого что он замечал первые признаки и давил их в зародыше.

Ну и что, что судья Граншо потерял брата? Тот был нужен ему лишь потому, что старику стало немного скучно без него, своего вечного противника. Какие же странные отношения у них были. Боннивал искренне скучал по своему брату. Тот был старше на десять лет и умер при исполнении долга, когда пуля попала ему в голову в одном из самых опасных районов печально известного banlieue[49] Парижа. «Смерть по неосторожности» — вынес вердикт судья, добавив, что ему не стоило устраивать демонстрации с нечищеным оружием. «Пусть это будет уроком всем новобранцам, — озвучил министр на последовавшей вслед за этим пресс-конференции. — Содержите свое оружие в порядке и никогда, во имя Господа, не суйте его в рот в качестве демонстрации».

Брат Филиппа Боннивала, неузнаваемый, если бы не маленький шрам на плече, мог быть первостатейным идиотом, но Филипп все равно по нему скучал. На стене висела его фотография в рамке, где он стоял в идеально чистом мундире, со своей обычной лукавой усмешкой, из-за которой казалось, будто мундир этот он просто стянул и нацепил ради шутки. Мысли о брате вдруг напомнили, что он пообещал мадам д’Орсе фото мсье Граншо. «Отправьте по электронке, — сказала она. — Я открою письмо на своем телефоне». Боннивал уставился на офисный сканер, позабытый-позаброшенный под стопкой охотничьих журналов. Это может занять некоторое время, подумал он, а мадам д’Орсе не производила впечатления терпеливой особы.

Конечно, в любом полицейском участке с достойным финансированием были все нужные файлы в записи или по крайней мере секретарь, способный взять на себя бумажную работу, чтобы стражи порядка занимались тем, чем им полагается. Где-то же должно быть фото старого Граншо, гадал он, пробираясь к шкафу с документами; хотя что она надеялась узнать, получив его, так и не смог понять. Еще она запросила список всех гостиниц, где старик останавливался в последнее время, и это как раз было намного проще, потому что судья всегда звонил, когда поступали жалобы на то, что брат опять не заплатил по счету, а Боннивал все это записывал по просьбе судьи.

— В Вошеле в последние месяцы появлялся кто-нибудь подозрительный? — также поинтересовалась она.

На что он уверенно ответил:

— Нет, мадам, я бы знал.

Он мог бы указать на то, что она вполне подходит под это определение.

— Да, думаю, знали бы, — последовал ее уверенный ответ.

Дело в том, что Боннивал охотно поддерживал общественную инициативу, особенно если она помогала бороться с преступностью, но считал это своего рода игрой. Честно говоря, когда эти два старика не жили друг напротив друга, жизнь была в разы легче. Как-то раз судья в буквальном смысле снял со стены старое ружье и выстрелил из окна в брата. Если бы один из них исчез, всем стало бы намного спокойнее. Даже Мари не осталась внакладе, раз уж он уговорил судью взять ее к себе.

— Я уверен, что он вернется, мадам, и вам нет никакой необходимости портить свой отдых в нашей прекрасной долине. — Он хотел, чтобы это прозвучало как скрытое предупреждение, облеченное в другую форму, но она этого либо не поняла, либо просто проигнорировала.

— Полагаю, вы были в курсе его криминальной карьеры?

— Да, мадам, но прошлой криминальной карьеры. К тому же там больше разговоров; я вовсе не уверен, что он был таким плохим, каким хотел казаться людям.

— Его карьера, может быть, и осталась в прошлом, капрал, но цена за его голову назначена вполне себе в настоящем.

Это для него оказалось новостью. Он-то полагал, что и старик Граншо, и судья сильно приукрасили его историю. Говорить о мафии в долине Фолле было все равно что рассуждать о «ФейсТайме»[50] и искусственном интеллекте на фермерском рынке: эти два понятия совершенно не сочетались.

— Откуда вам это известно, мадам? — спросил он, пытаясь сделать вид, что это закрытая информация, доступная лишь ему, а не гром среди ясного неба и удар по его самолюбию.

— У меня друзья в министерстве внутренних дел. Послушайте, пять сотен тысяч евро — это огромная сумма, способная привлечь многих мерзких людишек.