Йен Макдональд – Восставшая Луна (страница 79)

– Завтра мы посвятим этому целый день, – говорит Алексия, и Вагнер понимает подтекст.

– Верно.

– Один вопрос: где ты будешь сидеть?

– Робсон будет с Хайдером. Я – с тобой и Лукасом.

– Лукас попросил меня быть его секундантом. Я не понимаю, что это значит.

– Держать ножи, проверить, соответствует ли защитник судейским правилам. Позаботиться о том, чтобы заббалины забрали тело, если понадобится.

– Вот дерьмо…

– Судьи подскажут, что надо делать.

Алексия колеблется.

– Вагнер. Когда все закончится… что бы ни случилось… мы не могли бы, ну – ты понимаешь?

– Встретиться снова?

– Да.

– Я бы этого хотел.

– Я тоже.

Ариэль перехватывает Абену в баре. Легко касается двумя пальцами тыльной стороны ее запястья.

– Прежде чем ты отправишься к Лукасинью, мне нужно с тобой поговорить.

В люксе, где обитают Корта и гази, маловато уединенных мест, поэтому Ариэль ведет Абену в комнату для спа. Они садятся на край джакузи. Синий свет, кружение теней, покалывание озона.

– Влажность испортит мне прическу… – начинает Абена – и вдруг видит на лице Ариэль выражение, которого никогда раньше не видела. Заносчивое всезнайство, самодовольство и фальшь, нарочитый цинизм – все исчезло. Абена видит осторожность, даже страх.

– Завтра, в суде: что бы ни случилось, не останавливай меня.

– Что ты собираешься делать? – Теперь Абена встревожена. Это не голос Ариэль, не ее слова.

– Высший пилотаж маландрагем – это когда ты обманываешь самого себя. Ты спросила меня однажды, в Кориолисе, проснулся ли во мне материнский инстинкт оттого, что Лукасинью и Луна оказались под моим крылышком. Кажется, ты спросила не о том человеке.

Понимаешь, Абена Маану Асамоа, я всю жизнь была эгоцентричным, высокомерным чудовищем. Я это знала. Всегда знала. Я притворялась, что люблю это чудовище, и убедила в этом достаточно много людей. Но потребовалось прогнать единственного человека, который поддерживал меня, когда мы пали, и который меня любил, чтобы начать убеждать саму себя.

– Марина, – говорит Абена. – Я же видела, как ты пыталась не дать ей улететь на Землю.

– Она улетела на Землю, потому что я ее оттолкнула. И я бы сделала что угодно ради того, чтобы она не улетала. Но с Земли никто не возвращается.

– Лукас вернулся.

Ариэль улыбается.

– Да уж, вернулся. Итак, повторяю: завтра, что бы ни случилось…

– …не пытаться тебя остановить.

– Если попытаешься и начнешь читать мне мораль на тему искупительной хрени, велю Дакоте выпустить тебе кишки. Мы, Корта, не играем в искупление.

– Я думала, вы не играете в политику.

– Сдается мне, история демонстрирует, что играем. А теперь ступай к милому мальчику, покрой его поцелуями и скажи, что любишь его.

Ариэль открывает дверь спа-комнаты.

– И да, твоя прическа выглядит так, словно ты выбралась из-под обломков поезда.

У него совсем другой вкус.

От Лукасинью всегда оставалась сладость на губах. Когда Абена слизывала пот с его бицепсов и поясницы, она чувствовала привкус меда. Его кожа была мягкой, пахла травами и сахаром.

У него другой вкус: он пахнет иначе, ощущается иначе. Абена крепко прижимает его к себе и чувствует, как он напрягается, сжимается и отстраняется, будто это их первое объятие. Будто он раньше никогда ее не обнимал. Абена знает, как Университет восстановил его личность: это Абена Асамоа со снимков, комментов, постов и перепостов. А помнит ли он, каким потеряшкой был в Тве, как страдал от скуки и уныния под защитой Асамоа? Помнит ли, как изменил ей с Аделайей Оладеле и помирился, пустив в ход торт и секс? Помнит ли, как мазал ее чакры кремом и как они безудержно смеялись, когда он все слизывал: от анахаты до муладхары? А когда они были далеко друг от друга, и она нарядила его аватар в оболочку в виде сказочной футанари, и он нашел это захватывающим? Как он может доверять хоть каким-то своим воспоминаниям?

Он выглядит иначе. Эти спелые губы, надменные скулы, длинные ресницы всегда будут разбивать сердца юношам и девушкам, но его истинная красота таилась в глазах, и вот там кроются самые глубокие изменения. Эти глаза были мертвы и смотрели в пустоту.

Он ведет себя иначе.

– Несколько человек из моего коллоквиума сидят в баре на Двадцать втором уровне, – говорит она. – Удерем отсюда? – Он выглядит неуверенным. Она проводит пальцем по его носу, губам и подбородку до самого горла. – Всего лишь несколько. Не слишком много. – Нет, это не неуверенность. Страх.

– А если у нас будут проблемы…

– Ладно, как хочешь.

Он взял бы эту вечеринку штурмом, все там перевернул вверх тормашками, если бы его не было в списке, взмыл бы на Двадцать второй уровень Меридиана, чтобы туда попасть. Он – каким был когда-то. Туми звонит друзьям Абены, которые ждут с плакатами, растяжками и попперсами: «Он не хочет».

– Ну, может, я просто отведу тебя в кафе, где мы спокойно выпьем по стакану чая? – Она видит, как он вздрагивает. – Или давай прогуляемся? Уверена, ты хочешь выбраться отсюда. Воздух посвежее не помешает.

Он бросает взгляд через плечо на балкон люкса и город за ним. Голоса и звуки проспекта искушают его. Он качает головой.

– Дакота говорит, это небезопасно.

– Возьмем Росарио. Она не хуже Дакоты. Ты даже не заметишь ее присутствия. И моя тетя выделила нам кое-какую дополнительную защиту. В стиле Асамоа.

Абена постукивает кончиком пальца по массивному браслету с драгоценностями на запястье. На миг ей удается поколебать решимость Лукасинью, но потом в его глазах снова застывает страх.

– Может, в другой раз. Я правда устал. Наверное, мне лучше поспать.

Он колеблется. Абене знакомы такие паузы. Она перестает дышать. Это так мило.

– Я немного… боюсь. – Он прикусывает нижнюю губу. Восхитительно. – Я знаю, что мы были, ну, вместе. В Тве. – Он смотрит на нее сквозь длинные ресницы. – Я не хочу быть один. Я слишком долго был один. Ты можешь остаться спать со мной? – Абена по-прежнему не дышит. Ее сердце пылает и мечется туда-сюда, как летун на фестивале. Прямо сейчас она не лучший политолог своего поколения; не процессуальный представитель Ариэль Корты, сумевший расправиться с Амандой Сунь и Орлом Луны в суде; не блистательная родственница омахене. Она – молодая женщина наедине с юношей, которого обожает с той поры, как проткнула мочку его уха охранной серьгой Асамоа в ночь Лунной вечеринки. Лунная пыль к лунной пыли, вакуум к вакууму.

– Да, – говорит она. – Да, я останусь с тобой.

Глава двадцать пятая

Марина просыпается с криком: приснилось, что ее раздавило. Обвал крыши, лавина – рухнул потолок Меридиана, будто она попала под обстрел в запретной зоне, как в каком-нибудь боевике. Свет. Марина моргает: он режет глаза. Зрительные нервы пронзает боль. Она зажмуривается. Свет такой яркий и внезапный, что она видит сосуды на собственных веках.

– Май?

– Кесс?

Марина с трудом приоткрывает глаза. Дверь – темный прямоугольник, рядом с которым виднеется тень. Ее сестра.

– Я тебя зову уже пять минут.

– Что случилось?

Тень движется. Марина, рискнув, открывает один глаз полностью.

– Давай выпьем чаю.

Марина открывает другой глаз.

– Который… – В былые времена фамильяр сказал бы ей, который час, еще до того, как она сформулирует вопрос – он разбудил бы ее, шепотом предупредив, что сестре захотелось выпить чаю в три двадцать семь утра. – Погоди, я что-нибудь накину.

Чайник уже закипает, когда Марина выходит на кухню, шлепая босыми ногами. Светятся только статусные огни кухонных приборов, подключенных к сети. Пахнет травяным чаем, цветами и мелкими фруктами. Кесси ставит на стол две чашки. Марина погружает в свою чайный пакетик – крещение в кипятке.

– Я сделала то, о чем, надеюсь, не пожалею, – говорит Кесси. Она пододвигает распечатку через стол к Марине. Та щурится в синем полумраке. Это уведомление о переводе ста тысяч долларов на ее счет в банке «Уитэкр Годдард» в Меридиане.

– Опустошила несколько старых счетов, – объясняет Кесси.