Йен Макдональд – Восставшая Луна (страница 73)

Глава двадцать третья

«Я не боец», – говорит он в ровере по пути от терминала БАЛТРАНа.

«Я волк», – говорит он, когда роверы заезжают в шлюз № 4 Жуан-ди-Деуса.

«На самом деле я не Корта», – говорит он, когда наружная дверь опускается, как гильотина, и давление начинает выравниваться.

«Ты Корта», – отвечают они и суют ему клинок в правую руку и еще один – в левую.

«Я не лидер, – говорит он, когда внутренняя шлюзовая дверь открывается. – Я не Железная Рука».

«Будешь лидером, – возражает Железная Рука. – Это твоя битва».

«И я за тобой присмотрю, – шепчет Нельсон Медейрос на ухо Вагнеру. – А то ты просто глупо погибнешь».

Затем волк глубоко вдыхает вонь и аромат Жуан-ди-Деуса и с громким возгласом ведет эскольт по проспекту Кондаковой. Освобождение Жуан-ди-Деуса происходит быстро и ошеломляюще. Отряды Корта на роверах захватывают поверхностные шлюзы города; из Тве прибывают наемники на зафрахтованном поезде. В электромагнитные руки БАЛТРАНовской сети падают капсулы с боевой техникой; королевы путей ВТО, нанятые на день, доставляют ее штурмовым командам на проспектах. Но сражение отменяется. Город освободил себя сам. Пылевики и спящие агенты Лукаса внутри «Маккензи Гелиум» начали действовать и обеспечили Жуан-ди-Деусу воздух, энергию и воду. Сантиньюс побросали работу, школу и дома и собрались у общественных принтеров, чтобы напечатать клинки и броню. Город восстал – рубаки «Маккензи Гелиум» вложили оружие в ножны. В бессмысленной смерти нет никакой выгоды. Совет директоров удрал при первом слухе о том, что Брайс Маккензи погиб от руки кого-то из Корта; старшие менеджеры подали заявления об отставке и покинули посты.

На проспекте Кондаковой от стены до стены толпятся эскольты, пылевики, сантиньюс. Приветственные крики, свист и аплодисменты звучат со всех уровней и пешеходных мостов, когда Вагнер ведет освободительную армию. С каждой минутой людей становится больше. К моменту, когда он достигает разбитых дверей штаб-квартиры «Маккензи Гелиум» – за ним половина Жуан-ди-Деуса. Он поднимает руку. Армия останавливается. Голоса умолкают. Неоновый знак «МГ» мерцает умирая – большая часть трубок уже разбита выстрелами из рогаток и шнепперов [43].

Через сломанные двери выходят двое: рубака и мальчик. Женщина все еще обнимает Робсона одной рукой, защищая. Он весь в синяках, окровавлен, сокрушен. Женщина что-то ему шепчет. Он поднимает голову. В его глазах вспыхивает свет.

Клинки выпадают из рук Вагнера. Он бежит к Робсону и хватает тощего сломленного мальчишку на руки.

– Ах, ты… – выдыхает он. Слезы текут по его лицу. – Ты, ты, ты…

Жуан-ди-Деус кричит в ответ.

Революция – дело весьма неопрятное. Он идет сквозь мусор, оставленный освободителями: бутылки из-под воды, ножи, куски дверных и оконных рам, превращенные в дубинки; осколки разбитого агломерата, превращенные в снаряды. Плакаты. Предметы одежды. Туфля. Два трупа. Лукас сожалеет. Он надеялся, что это приобретение будет бескровным. Не считая крови, которую надо было пролить. Он все еще слышит, как впереди толпа поет и что-то говорит нараспев. Жуан-ди-Деус – уродливый город. Лукас не считал его таковым, когда жил здесь. Взгляд завоевателя видит цену завоеванного.

Завоеватель. Да здравствует Лукас Император. Собственная самонадеянность вынуждает его улыбнуться. Он пинает кусок камня, и тот катится по проспекту. Рев толпы все ближе и громче: он то подымается, то опускается как волна. Волк умеет работать с толпой. Засранец хорошо справился. Нельзя позволять людям любить его слишком сильно. После реконструкции, после того, как заббалины выползут из своих берлог и туннелей, чтобы убрать обломки, – надо отправить Вагнера обратно в Меридиан. Дать ему какой-нибудь пост на госслужбе. Не слишком обременяющий. Пусть вдоволь сношается со своими приятелями-волками.

А что касается мальчишки, как дошло до дела, оказалось, рука у него железная.

Лукас не уверен, что смог бы поступить так, как поступил Робсон Корта.

Токинью маячит где-то на краю сознания Лукаса с подсказкой наготове, но она не нужна. Он и сам помнит, куда смотреть. Пустые окна, закопченные стены, провалившиеся двери утратили силу. Лучшая акустическая комната в двух мирах. Он заставил Жоржи распаковать гитару в гостиной, чтобы форма футляра не исказила звуковой ландшафт. Все ушло. Он не станет это восстанавливать. Бессмысленно жить в музее. Теперь его дом – Боа-Виста, а этот запущенный город он отстроит таким, каким тот должен быть: жестким, энергичным, хаотичным, праздничным. И надо – обязательно надо! – что-то сделать с вонью.

Денни Маккензи повесил Карлиньоса на этом мосту за пятки. Протянул трос через его ахилловы сухожилия. Кровь из его горла текла по рукам и капала с пальцев на мостовую: вот здесь. Говорили, он сражался как дьявол и убил двадцать рубак Маккензи, прежде чем Денни одолел его и перерезал горло до самого хребта. Как отметила Алексия, тот самый Денни Маккензи, которому Лукас помог воцариться в Хэдли.

Старая Луна мертва. Она умерла во время его первой встречи с финансистами, представителями правительств, военными советниками там – в аду Земли. А новая Луна еще не родилась. Представление еще не закончилось.

Дункан и Брайс Маккензи мертвы. Денни Маккензи – бестолковый проблеск былого пиратского духа Роберта Маккензи, а новую «Маккензи Металз» возводят спокойные компетентные женщины. Воронцовых тянет в мир за пределами Луны. Суни унижены, но готовятся к полномасштабной экономической войне со своими древними врагами на Земле. Университет ворочается, пробуждаясь от долгого сна. Асамоа: кто знает, что они планируют и замышляют? А Корта? Эпоха гелия закончилась. «Корта Элиу» не вернется.

Да и с самого начала дело было не в «Корта Элиу».

– Семья – прежде всего, – говорит Лукас. – Семья – навсегда.

Краем глаза он замечает нечто новое – этого нет в его воспоминаниях о былом Жуан-ди-Деусе. Он подходит к деревянной стене, закрывающей выход на старую трамвайную станцию Боа-Виста. Храм, посвященный Сестрам, которые пожертвовали собой ради спасения Лукасинью из лап Брайса Маккензи. И более того: посвященный Корта. Его семье. Золотой треугольник. Рафа. Честный, прямой Карлиньос. Лукас никогда не признавался в этом младшему брату, но он всегда обожал Карлиньоса. Карлиньос знал, что надо сделать, и делал это. Без сомнений и вопросов. В центре – его мать. Фотография старая, из тех времен, когда она была истинной тигрицей, а он – до странности молчаливым, хмурым мальчиком в берсариу.

– Мамайн.

Одного портрета не хватает. Ну, конечно. Вся Луна увидела в нем предателя, когда он выбросил Джонатона Кайода из Орлиного Гнезда и сам занял престол Орла Луны. Лукас приседает, стряхивает пыль с брюк, поднимает свое изображение. Такой мрачный, серьезный. Прижимает к стене, пока не срабатывают присоски. Сдвигает шляпу на лоб.

– Что ж, – говорит он. – Я вернулся.

Два бронированных скафандра: один синий с белым, другой – розовый с фиолетовым. Они стоят на платформе лифта, держась за руки. Лифт медленно поднимается по безвоздушной шахте шлюза в западном краю Кориолиса.

Синий с белым – цвета Университета. Розовый и фиолетовый – цвета, которые Лукасинью Корта выбрал из ряда скафандров в раздевалке.

– Все нормально? – спросила Луна Корта, когда тактильная система заключила Лукасинью в свою шелковую паутину.

– Щекотно…

– Это ненадолго, – пообещала Луна. Она теперь была знатоком тактильных систем и вообще тяжелых скафандров. Истинная пылевичка. – Если неприятно, можем прекратить.

– Не хочу прекращать, – заявил Лукасинью и скривился. По мере того как белковые чипы создавали новые пути в его мозгу, все еще случались спазмы и тики. – Луна, если я передумаю…

– Я буду рядом.

Когда скафандр начал смыкаться вокруг его тела по частям – голени, бедра, торс, – Лукасинью занервничал. Предплечья, плечи. Он тихонько вскрикнул, когда шлем опустился на голову.

– Ты в порядке? – спросила Луна по общему каналу. Правая рука Лукасинью, одетая в перчатку, показала букву «О», сложив большой и указательный пальцы: древний знак для переговоров в скафандре, означающий, что все нормально. Но по ту сторону шлюзовой двери, на платформе лифта, он с грохотом шагнул ближе к Луне и протянул руку. Она взяла его бронированные пальцы в свои. Тяжелые скафандры все одного размера – различаются лишь тела и души внутри.

Лифт поднимается, два скафандра выезжают на поверхность вблизи от обода Кориолиса, где все завалено мусором и обломками камней.

– На вершине мира! – восклицает Луна, когда платформа останавливается и фиксируется. Вид потрясающий: далеко-далеко, до самого чересчур близкого горизонта, простирается бесчисленное множество кратеров, кратеров внутри кратеров, борозд и разрушенных кратерных кромок, отбрасывающих резкие тени в лучах Солнца на полпути к зениту. А по другую сторону, на самом краю видимой зоны, – горы обратной стороны.

– Ты в порядке? – спрашивает Луна и сжимает руку Лукасинью. Тактическая установка превратит это в ободряющее прикосновение.

– Я в порядке.

– Давай прогуляемся, – говорит Луна.

Она ведет Лукасинью несколько шагов от платформы лифта до кромки кратера. Кромка представляет собой волнистую возвышенность, почти незаметно изгибающуюся по обе стороны от них. Тарелки антенн занимают места повыше. Тень восточного края тянется по дну кратера: Луна указывает на Первую Экваториальную, вокзал, блестящие волшебные шкатулки вагонов канатной дороги, мчащиеся от кампусов и районов Кориолиса к платформам. Лукасинью зачарован. Луна снова сжимает его руку.