Йен Макдональд – Волчья Луна (страница 54)
– Покажи мне его, пожалуйста.
Теперь съемка: ровер проходит по краю зоны видимости наружной камеры, двигаясь из Гуттенберга в пустошь. Двигаясь в никуда. В той стороне на тысячу километров ничего нет. Лукасинью прикидывает, что ровер движется со скоростью тридцать, может, сорок километров в час.
– Технические характеристики, пожалуйста.
Цзиньцзи подчиняется. В очередной раз визуальное чувство Лукасинью позволяет ему выбрать нужные сведения из потока технических данных. Дальность на оптимальной скорости составляет триста километров, плюс попутная подзарядка от солнечных батарей. По съемке Лукасинью решает, что ровер ехал на скорости чуть меньше максимальной.
Судя по курсу, ближайшее поселение, откуда он мог выехать, – это Гуттенберг. Лукасинью пытается рассчитать дальность. Цифры звенят, как металл.
– Цзиньцзи, разберись с математикой.
Фамильяр посылает ответ на линзу Лукасинью еще до того, как тот успевает договорить вопрос. На линзе дугой обозначены варианты местоположения ровера, исходя из его дальности, скорости и направления. Минимальное расстояние – десять километров. Максимальное – двадцать пять.
– Увеличь, пожалуйста.
На маленьком ровере логотип из соединенных «МГ» Брайса Маккензи. На сиденье человек в пов-скафе. Солнце высоко, временной код – десять дней.
Ровер. Пов-скаф. У Лукасинью остался последний вопрос для пересадочной станции Лаббок. Один, последний шанс для того, чтобы план рассыпался прямо у него в пальцах.
– Сколько у меня времени, Цзиньцзи?
На этот раз он видит не картинки или умные диаграммы. Он видит цифры – холодные, неумолимые и безликие. Нет времени надеяться, ждать, размышлять над решениями, взвешивать возможности. Если они должны выйти с пересадочной станции Лаббок, то выйдут сейчас. Каждая секунда увиливания – это ватты электроэнергии, вдохи и глотки воды. Ждать и надеяться – или действовать и надеяться.
Думать не о чем. Цифры все решили.
«Лукасинью?»
– Запускай скафандр.
Окошко внутреннего шлюза безупречно обрамляет Луну. Она машет. Лукасинью поднимает титановую руку. Он монстр, он тот, кто бросает. Он вор. Он заполнил скафандр воздухом Луны, ее водой и ее электричеством. Что, если он потерпит неудачу? А если он не вернется? Он представляет себе, как Луна дрожит на стальной сетке, мерзнет, страдает от жажды, надеется, что он вернется, надеется, что электричество восстановится.
Он не может об этом думать. Он не может думать ни о чем, кроме того, что должен сделать, думать ясно и четко.
– Ладно, Цзиньцзи, я готов выйти.
Лукасинью касается иконы Леди Луны у наружной шлюзовой двери. Удача и дерзость. Он однажды обставил Леди Луну, будучи голым. Но все знают, что Дона не прощает промашек. Шипение разгерметизации затихает. Наружная шлюзовая дверь открывается. Лукасинью выходит на реголит. Цзиньцзи направляет его к отпечаткам колес ровера Маккензи. Оттуда он легко идет по следу на север. Он не знает, как далеко и как долго, но знает, куда идет. Мышечная память никогда не подводит, и Лукасинью впадает в ритм ходьбы в жестком скафандре. Лишние движения легки. Тактильные датчики чувствительны, даже в этой старой и дешевой модели производства ВТО. Пусть скафандр сам делает свою работу.
Вскоре все прочие следы уходят в сторону, и только двойные отпечатки шин ровера Маккензи ведут Лукасинью за собой. Солнце стоит высоко, поверхность Луны яркая, Земля – осколок тусклой синевы. Лукасинью тихонько поет, чтобы не уснуть на ходу. Скафандр оборудован играми, музыкой, сезонами старых теленовелл, но развлекательные системы тратят энергию. Ритм его песен постепенно подстраивается под ритм шагов, они бренчат и бренчат в его голове, словно галлюцинации. Он вдруг понимает, что поет под музыку стихи собственного сочинения.
«Лукасинью, пора позвонить», – говорит Цзиньцзи.
– Ола, Луна!
Связь – только аудио, чтобы сэкономить заряд батарей.
– Ола, Лука!
Голос Луны, оторванный от ее тела, ее присутствия, ее образа, звучит странно. Лукасинью как будто слушает не человеческое существо, но нечто более возвышенное, редкое, первозданное и мудрое. Анжинью, так он ее называет – ласковым словом, издавна принятым в семье. Маленький ангел. Такой она и кажется, когда звучит ее голос.
– Как ты? Водичку попила? – Лукасинью проинструктировал Луну пить глоток воды каждые двадцать минут. Это должно отвлечь ее от мыслей о том, что с завтрака в квартире она ничего не ела.
– Пила. Когда ты вернешься? Мне скучно.
– Как только смогу, анжинью. Знаю, ты скучаешь, но ничего не трогай.
– Я не дурочка, – говорит Луна.
– Знаю, знаю. Я позвоню еще раз через час.
Лукасинью тащится через пустошь Тарунция. В голове у него застряла единственная походная мелодия, и теперь она сводит его с ума. Он мог бы спросить Цзиньцзи, сколько прошел и сколько ему еще идти, но ответ может привести в уныние. Следы ведут все дальше и дальше. Лукасинью топает в своем красно-золотом панцире.
Что такое? Единственное преимущество скучной лунной прогулки Лукасинью в том, что он сделался чувствительным к ландшафту Тарунция и любым вариациям в его однообразии.
– Цзиньцзи, увеличь.
Визор демонстрирует ему вид сверху и мачты ровера, выглядывающие из-за близкого горизонта. Через несколько минут появляется сам ровер, и вот Лукасинью оказывается рядом с ним. Фигура в пов-скафе, которую он видел на записи камеры на станции, все еще сидит на своем месте. На миг его охватывает страх: а вдруг этот человек сейчас кинется и разобьет ему забрало шлема камнем? Невозможно. Никто не в силах прожить так долго в пов-скафе. И уж точно не в таком пов-скафе, который видит он, обойдя машину по кругу, – в нем двадцатисантиметровая дыра от правового соска к бедру. Это проблема. Еще одна проблема. Он с нею разберется позже.
– Где транспортировочный узел? – спрашивает Лукасинью. Цзиньцзи подсвечивает порт, и Лукасинью, размотав сетевой кабель, подключается. Как он и думал, ровер в той же степени мертв, что и его пассажир. Он стискивает зубы, протягивая кабель от своего скафандра до ровера, чувствуя, как заряд переходит из его батарей в батареи машины, как будто его покидает сверхъестественная исцеляющая сила. Ему нужно, чтобы ИИ ровера проснулся, пусть он и не может выделить достаточно энергии, чтобы приехать на нем обратно на станцию. Данные начинают поступать на линзу, и он ныряет туда в поисках нужного. Тормоза отключить. Руль разблокировать. Выпустить буксирный трос. Лукасинью разматывает его, набрасывает на плечи и цепляет к скафандру.
– Луна? Я возвращаюсь.
Лукасинью наклоняется, ремни натягиваются. Минуту-другую ровер ему сопротивляется, а потом система тактильных датчиков включает моторы и преодолевает инерцию. Лукасинью тащит ровер обратно по следам его собственных шин.
Следы на Луне остаются навсегда. Ее поверхность – палимпсест путешествий.
Возвращение всегда быстрее, чем уход.
Лукасинью останавливает ровер. Цзиньцзи показывает ему зарядный порт станции. Подзарядка аккумуляторов ровера почти полностью опустошит резервы станции, но Лукасинью решил идти до конца в тот самый момент, когда ступил из шлюза на поверхность. Происходит соединение, ровер просыпается – загорается десяток миниатюрных рабочих огоньков и индикаторов.
Теперь пов-скаф. Вот как о нем надо думать: как об устройстве, предназначенном для спасения жизни, которое нуждается в некоторой доработке, чтобы стать пригодным. Не надо думать о мертвой женщине внутри. Лукасинью пытается придумать наилучший способ, чтобы отцепить тело от сиденья. Оно замерзло и сделалось словно камень. Он отстегивает с мертвой ранец и открывает наружную шлюзовую дверь.
– Я кое-что тебе передам, – говорит он Луне.
– Я знаю, как открыть шлюз, – отвечает девочка. – И я пила водичку.
Лукасинью осторожно переворачивает труп на спину и поднимает; ее ноги согнуты в коленях, одна рука прижата к боку, другая – к контрольной панели. Он несет ее в шлюз. Они должны пройти цикл вместе. Он не может просить Луну, чтобы она вытащила замороженный труп из шлюза. Он будет обжигающе холодным и слишком тяжелым. И останется трупом. Лукасинью пятится в шлюз, пока зад его скафандра не ударяется о внутреннюю дверь. Он затаскивает замерзший труп в шлюз, от досады со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь пристроить его рядом с собой, совместить свою голову и торс с геометрией конечностей и торса мертвой женщины. Вот Лукасинью на спине, труп сверху, колени у него на плечах, шлем – у него между ног, голова – поверх пластины скафандра, прикрывающей его пах. Французская любовь с ледяным трупом. От такой мысли Лукасинью издает мрачный, испуганный, сокровенный смешок, похожий на лай. Никто и не поймет, в чем смысл этой шутки.
– Луна, я иду. Держись подальше шлюза. Делай, что я скажу.
Цзиньцзи запускает цикл шлюза. Лукасинью слышит, как свист воздуха становится все громче, и это самая сладкая музыка, какую он когда-либо слышал. Он выталкивает себя из шлюза, остается на спине, обвивая руками труп. Тащит его к пустой капсуле БАЛТРАНа и закрывает в ней. Он не хочет думать о бардаке, который получится после оттаивания тела – главное, чтобы Луна его не видела, и вообще, здесь есть другие капсулы на тот случай, когда – если! – подача электроэнергии возобновится.