Йен Макдональд – Ночь всех мертвецов (страница 23)

Цепляясь за сетчатые мостки, я стучу в дверь ячейки, пока он не открывает.

— Я слышал, что ты кричишь, что-нибудь случилось?

Ничего не случилось, все в порядке, все чудесно, но я вижу, что его лицо застыло неподвижной маской, каменной маской, лицо человека, который был моим другом всю мою взрослую жизнь. Преданный, смущенный, напуганный, я возвращаюсь в свой темный гроб в далекой чужой стране и ищу бледного забвения в воспоминаниях.

Лука принимала их. Позже, когда она увидела их истинные лица, она хотела бы от них отказаться, но ее слова, размышления уже пустили корни. Десять частей на тысячу в той моче, которая наполняла бассейн Девятнадцатого Дома, послужили околоплодными водами произошедшего там зачатия.

— Иисус, Иосиф и Пресвятая Дева! Настоящий бассейн! — вскричала Лука, как только появилась там с Масахико, Маркусом и Беккой в ответ на предложение Этана Ринга воспользоваться щедрым летним солнцем. Именно там она потом и проводила значительную часть своего времени, рассекая бассейн грациозными взмахами: туда-сюда, туда-сюда. Прозрачная сверкающая вода накрывала ее спину, хохолок из волос скользил по выбритой голове, загорелым плечам.

— Спорим, ты ни за что не подумаешь, что я была без ума от Эстер Вильяме! Ну почему не бывает сообществ для мужчин! Почему мой отец в него не попал! Я — отказной ребенок: сочувствие и жалость, сочувствие и жалость.

На третий день, когда столбик термометра добрался до девяноста восьми, все они решили последовать примеру Луки и вернуться к доисторическому подводному образу жизни. Они стояли по грудь в воде в узком — глубоком — конце бассейна, окружив плавающее корыто с колотым льдом, утыканным бутылками импортного пива. Погрузившись в прохладную воду, они вели разговор о надеждах, стремлениях, страхах, искусстве, новых идеях.

— Есть идея! — воскликнула Лука. Бутылки легко открывались о выложенный плитками край бассейна, а крышки медленно таяли в зеленоватой воде и укладывались невероятными созвездиями на темнеющем дне. — Дарю, можете ее скушать. В каждом произведении искусства содержится суть, визуальный элемент, который проникает сквозь шлюзы сознания и оказывает прямой психологический — или даже физиологический — эффект. Нечто, предшествующее осознанию, анализу, интерпретации, чувственному восприятию. Нечто, прямиком бьющее в глубинную, рептильную часть мозга и там взрывающееся. Как, скажем, некоторые сочетания цвета и формы, которые создают мощнейшее впечатление — даже чувство — страха и при этом не содержат ни единого образа, идентифицируемого как ужасный.

— Нечто вроде эмоциональной реакции? — отозвалась Бекка, покачиваясь на спине с бутылкой пива между грудями.

— Значительно сильнее, первичнее, примитивнее. Это доэмоциональная реакция, практически — химическая.

— Конечно, я всего-навсего дизайнер, но разве не ясно, что цель любого абстрактного искусства — стимулировать именно такой тип реакции? — вмешался Маркус.

— Чудно, но такой эффект возникает только от абстрактного искусства... — Это уже сказал Масахико, прижимая ко лбу бутылку пива, только что извлеченную из ванны. — Экстаз. В репрезентативном искусстве или дизайне сила самого образа затмевает этот... досознательный эффект.

Этан молча рассматривал флаги, полощущиеся на мачтах изящных белых крейсеров далеко в море, потом все-таки произнес:

— Не обязательно. Вовсе нет. Читал как-то в одной книжке... — Насмешливое хмыканье. Этан продолжает: — Говорю, я один раз читал книжку о типах шрифтов. Того самого дизайнера, очень известного, где-то в конце восьмидесятых — начале девяностых. Невил Броуди, что ли. Невил Броуди? — Пожимают плечами. — Вы просто варвары. Ну, хорошо. Я кое-что запомнил оттуда. Он там говорит, что тип шрифта может действовать «авторитарно», командовать. В то время я, конечно, подумал, что за дерьмо, как может вид букв на листке бумаги передавать приказ? Но он прав, ты говоришь сейчас то же самое. Настоящий сортир.

— Только попробуй повторить, Этан Ринг, и ты пойдешь на корм собакам.

— Значит, гарнитура, которой напечатано сообщение, может каким-то образом передавать подсознательный мета-текст? — спрашивает Масахико.

— Ну, я бы не стал это так называть, но... да.

— Ты имеешь в виду, будто, напечатав политический памфлет темным тяжелым сансерифом, ты заставишь читателя лучше его воспринимать, чем если бы он был набран курсивом или другим легким шрифтом? — предположила Бекка.

— Наоборот, — оживленно возразила Лука. — Можно напечатать Коран отвратительными литерами, придуманными в 1970-х, их лепили из женских лиц в стиле Art Nouveau. Вот вам и акт графического ниспровержения устоев.

— Возвращаясь к первоначальной идее Луки... — снова вмешался Этан Ринг, — существует ли... возможно ли сконструировать максимально авторитарный шрифт? Со встроенной в него подсознательной идеей такой мощности, что читающий станет повиноваться, что бы там ни оказалось написано.

— Слышать — значит повиноваться, — отозвался Маркус.

— Видеть — значит повиноваться, — поправила его Лука. — Ну-ка, заткнитесь, парни. Этан дело говорит. — А Этан в это время водил в воздухе пальцем, дирижируя невидимым хором муз, покусывая нижнюю губу и разглядывая нижний правый— угол небес, как делал всегда, когда в нем бурлила творческая энергия.

— Существуют ли практически целые семейства таких явлений? Вне нас, внутри, да где угодно... Чистые, отфильтрованные формы того, о чем мы говорим... Визуальные... — он поискал слово, — сущности, недоступные восприятию сознания... Они проскакивают мимо форпостов нашей способности рационального осмысления и различения явлений и провоцируют непосредственную физическую реакцию. Радость, гнев, религиозный экстаз, ощущение просветления... А возможно, и абсолютно новые состояния психики.

— Буддистские мандалы, по идее, должны открывать разум состоянию нирваны, — вставил Масахико. — Возможно, мандалы, абстрактное искусство, гарнитуры различных стилей — в разбавленном виде все они содержат то, о чем говорит Эт. Истинные визуальные сущности еще только предстоит увидеть, синтезировать, выявить.

— «Потерянные акры», — вспомнила Бекка. — Старое стихотворение, кажется, Роберта Грейвза. Вы что, в школе совсем ничему не учились?

— В основном играть в карты, — откликнулся Маркус, — и ездить на велосипеде без рук.

— Оно и видно. «Потерянные акры» про то, как из-за ошибок в картографии исчезают маленькие участки пейзажа. Я точно не помню как, но кусочки полей, дорог, живых изгородей, рощ сворачиваются и никогда не появляются на картах. На карте поселок А располагается рядом с городом В, а в жизни между ними помещается целая география.

— Скрытая реальность. На мой вкус, это немного отдает черной магией, — заметил Маркус.

— Как если бы эти сущности были потерянными землями разума... Высшее сознание их типа пропускает, не может зафиксировать и обработать. Они прячутся в норах, сворачивая вокруг себя визуальную «карту», сводят края щели, и картинка совпадает. Как слепое пятно в глазу, — продолжила свою мысль Бекка.

— Возможно, они все существуют в слепом пятне, — предположил Масахико. — Возможно, слепое пятно как раз и есть то самое место, часть глаза, которая регистрирует визуальные сущности, не замечаемые разумом.

— Вроде того, как живой мир включает в себя сложные хаотические формы: фрактальные частицы, множества Мандельброта, — которые так сложно определить, — добавил Этан.

— Может, сознание — это всего лишь фильтрующий механизм, чтобы мы могли вести повседневное существование и не слепнуть от непрерывного сияния Божественной славы... — проговорила Лука.

— Ну-ка, ну-ка, потише, ребята! — влез в ее рассуждения Маркус. — Жуткие вещи вы говорите, что-то я начинаю пугаться.

В ту ночь сгорел эллинг. Весь Девятнадцатый Дом и все их соседи по поселку высыпали на берег, пялились на пламя, передавая друг другу коктейли и бинокли.

— Натуральный чертов Апокалипсис, наверное, самый мощный пожар со времен гибели Испанской Армады, а я не знаю, куда задевалась моя камера! — в отчаянии кричала Лука. Кто-то вывозил котел с барбекю. На дороге выше Девятнадцатого Дома машины выстроились бесконечной вереницей.

— Так насчет нашей беседы сегодня днем, — тихонько говорил Этану Маркус. — Мне кажется, я знаю, как это можно сделать. Система распознавания отсеивает образы, устанавливает зоны, где содержатся эти подсознательные стимулирующие сущности, настраивает их на изоляцию обычных явлений, а программа обработки зрительного образа усиливает и расширяет их амплитуду. — Откровения Маркуса Этан слушал вполуха: по кругу передавали подносы с хот-догами и гамбургерами. Никки Ринг вынес усилитель. Теперь языки пламени поднимались в жаркое летнее небо на тридцать—сорок метров. Вот толпа зрителей дружно ахнула: газовый цилиндр со свистом взлетел в небо и, как ракета, унесся к звездам. Даже фейерверк в честь коронации выглядел менее впечатляюще.

— Полагают, что виноваты террористы, — сообщил Масахико, принимая подобие водочного коктейля от одной из комбисестер Этана. — Исламисты. Сионисты. Нищие из «третьего мира». Баски. Ирландцы.

На террасу вышла Бекка с камерой-палмкордером, которую она нашла под ворохом грязного белья Луки. Лука быстро чмокнула ее в щеку, с ликующим воплем перескочила через заборчик и побежала по пляжу в сторону полыхающих языков огня, прижимая к лицу видоискатель.