Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 77)

– То-о!

Энья вкладывает весь свой дух в один рубящий удар, стремящийся к Пустоте, одну атаку «огня и камней»: руки, торс, дух, клинок движутся мощно, ритмично и согласованно. Катана рассекает гриф гитары, натыкается на анкерный стержень и застревает. Отдача едва не лишает Энью оружия. Символы фонтанируют в неоновом воздухе. Энья пытается высвободить клинок. Слепой ухмыляется и двигает гитарой, ставшей ловушкой для катаны. По движению воздуха Энья чувствует приближение его напарницы. Та подпрыгивает, хватается за осветительную ферму, раскачивается и приземляется, сомкнув ноги на шее противницы. Обтянутые гладким нейлоном бедра сжимают трахею. Энья слышит дыхание плясуньи, тяжелое и возбужденное, и длинные, металлически-блестящие ногти ищут на ее шее нужные точки, нажимают.

Ослепительная боль вспыхивает в мозгу; пламя, кружащийся дым, но тупые и бездумные моторные рефлексы по-прежнему заставляют дергать, дергать, дергать, ведь надо высвободить катану. Воздух, попадая в легкие, превращается в огонь. Кровь подобна расплавленному свинцу. Она чувствует, как нейроны полыхают и рвутся один за другим. Она умирает…

Собрав последние силы, Энья отрывает катану от гитары. Безглазый замахивается импровизированным топором, целясь в торс. Пока плясунья продолжает ее душить, высасывая последние крупицы жизни, Энья меняет хват на обратный.

– Йа!

Она направляет клинок вверх, в голову плясуньи. Взвыв, противница хватается за потолочный откидной монитор и удирает куда-то вверх. Склад окружен: снаружи воют сирены и пульсируют синим огни экстренных служб. Рубя направо и налево, Энья прыгает со сцены в ревущую стену миф-линий, мечется среди Тварей, пытаясь вернуть тати. Плясунья, сидя на корточках на высокой колонке, вытаскивает из волос украшения: два набора лезвий на металлическом стержне, который сжимают в ладони. Двадцать сантиметров стали, умноженные на шесть, блестят между ее костяшками, словно когти.

Вскрикнув по-птичьи, она бросается с колонки на горящую авансцену, раскинув руки с клинками.

И с безупречной отрешенностью Мастеров Энья рассекает ее надвое в талии. Одним ударом.

«С духом одного удара можно победить уверенно, ибо такая стратегия – от сердца».

Сияние распада плясуньи еще не угасло, а Энья уже вскочила на сцену. Шехина грохочет внутри, словно гимн. Энья продвигается сквозь вихрь миф-линий. Слепой гитарист поднимает оружие, но она видит, в каком состоянии его дух. Он отступает перед ней, пока не упирается в одну из высоких колонок. Дальше отступать некуда. Энья позволяет себе передышку, не переставая следить за временем, своим телом и духом. Отключает наладонник. Иероглифы рассыпаются, исчезают. Она поднимает катану левой рукой. Бросает.

Гитарист пытается отразить удар.

Медленно. Очень медленно. Чересчур медленно.

Меч пригвождает его к динамику, клинок – стальная линия, входящая в лицо чуть левее носа и выходящая из задней части черепа. Тонкая струйка ихора, которым кровоточат порождения Мигмуса, течет из ужасной раны, но противник все никак не умирает. Не умирает, потому что никогда не был живым. Энья кидается к нему. Резко, быстро. Она слышит, как пожарные и полицейские занимают позиции вокруг склада. Свечение иероглифов и отблески пожара озаряют лица женщины и фагуса. Она вставляет разъем провода, идущего от «Сони Нихон Хакудати 19», в гнездо на катане, кладет палец на Enter. Позади нее встает стена огня.

– Не думай, что если мы последние, то мы единственные, – шепчет он. – Придут другие; другие всегда будут приходить, пока ты не встретишься лицом к лицу с Антагонистом. Ты победила в этом сражении, но война еще не закончена.

– Хорошая речь, – кивает Энья.

Взрыв на миг затмевает сияние пожара, накренившихся прожекторов и стробоскопов.

Извивается жаркое пламя. От высоких температур трескаются и разбиваются вдребезги оконные стекла. Дым пытается задушить Энью, но с полыханием шехины ничто не сравнится. Соприкоснувшись с краем таланта Эньи, она его поджигает. Дарованным зрением Энья видит, как талант устремляется вперед, подобно цунами, подобно восставшей Большой волне в Канагаве на гравюре Хокусая. Она видит, как тошнотворный свет иного места за Вратами разбивается об эту волну и сдается, тускнеет. Талант исходит от нее, подобный стене или неудержимому, могучему ветру; он останавливает продвижение Искаженных, вынуждая их отступать сантиметр за сантиметром, он противостоит силе, которая с грохотом несется из Врат. Сами Врата кажутся нерушимыми, но понемногу, сантиметр за сантиметром, Энья загоняет воинство обратно: Тварь Ким Новак, Тварь Легкое, Тварь Карлик и прочих Тварей, каких только смогло породить человеческое воображение, – прочь из реального мира, обратно за Врата, в то место, откуда они явились.

Собрав последние крупицы силы, она запечатывает Врата и разглаживает пространство: как будто ничего и не было.

Пока сотрудники экстренных служб взламывают двери топорами и пневматическими домкратами, Энья убирает клинки в ножны и сбегает через окно, добирается до крыши. Пока парни в синем заняты своими делами, она успешно спускается по обледенелой пожарной лестнице. Ее накрывает в машине. Она падает на руль «ситроена». Ее автомобиль – единственный на стоянке. Через рваную дырку в брезенте проникает холод, но дрожит Энья не от холода. Она наблюдает, как пожарные поднимаются по выдвижным лестницам, чтобы сразиться с пламенем, которое уже рвется из окон. Вода из шлангов под высоким давлением выбивает оставшиеся стекла. Она надеется, что у Эллиота хорошая страховка. Все смотрят вверх. Вот и славно. Она включает зажигание.

И ледяной нож поворачивается в ее чреве.

Она не может дышать. Не может думать. Не может делать ничего, кроме как беспомощно лежать, парализованная, на сиденье автомобиля, пока ледяной нож медленно ее потрошит. Это хуже, намного хуже, несравнимо хуже, чем та боль, которую причинила ей плясунья, ибо тогда она боялась, что умрет, а сейчас – что не умрет. Медленно, очень медленно боль отступает. Возвращается способность думать. Действовать. Невзирая на холод в машине, крупные капли пота неторопливо ползут по лбу. Энья прикусила язык; во рту медный привкус крови. Спотыкаясь, она бредет к мигалкам пожарных, полицейских, скорой помощи.

– Помогите! Господи, помогите!

Искры пожара летят в небо. Машины скорой помощи с их пульсирующими огнями и флуоресцентными оранжевыми полосами как будто удалились на несколько световых лет.

– Помогите! Мне! У меня выкидыш!

Силуэты в желтых светоотражающих жилетах поворачиваются. Слишком далеко. Слишком медленно. Слишком поздно. Из ночи вырывается нож и несет возмездие, ликуя; вспарывает чрево Эньи, швыряет ее на покрытый инеем асфальт.

Она не знает, радоваться или беспокоиться, когда после ночного чая, анализов и УЗИ гинеколог (почему гинекологи всегда носят галстуки-бабочки?) объявляет, что если по поводу матери и трудно сказать наверняка, то ребенок здоров и бодр.

– Я могу пойти домой?

– Можете, но будьте бдительны. Если приступ повторится, срочно к нам. И больше никаких «складских» вечеринок.

Полненькая дружелюбная медсестра, обладательница деревенского акцента, протягивает ей визитку центра помощи женщинам.

– Брось ублюдка, – шепчет она. – Плевать, кто он такой и что говорит, ты не должна позволять, чтобы он так с тобой поступал. Здесь тебе всегда помогут. – Потом она прибавляет профессиональным тоном: – На обед не останетесь? У нас запеканка со свининой.

Высокий, эктоморфный подросток – предполагается, что он проглотил зубную щетку – неторопливо заходит в палату и внимательно смотрит на черные, плотные синяки Эньи.

– Спасибо, я пас, – говорит Энья.

Она знает, что теперь делать.

Такси высаживает ее в конце Эсперанса-стрит. В первый день нового года она идет мимо чугунных заборов, блестящих полиуретановых дверей и медных дверных молоточков.

А потом замирает как вкопанная.

Перед домом № 27 по Эсперанса-стрит как будто обнаруживается фрагмент вчерашней ночи, провалившийся в сегодняшний день: вертятся и пульсируют синие огни, блестят флуоресцентные оранжевые полосы, слышатся искаженные помехами обрывки переговоров по рации.

Полиция.

Входная дверь дома № 27 открыта. Женщина-офицер стоит рядом с мемориалом мистера Антробуса. Рядом с ней Омри. Из парадной двери выходят два офицера в форме и сыщик в штатском. Офицеры в форме несут «оборудование» фабрики по производству шехины. Сыщик в штатском демонстрирует коллегам два пластиковых пакета на молнии и качает головой.

Женщина-офицер сопровождает Омри в одну из полицейских машин.

Соседи выглядывают из-за занавесок, стараясь, однако, не попадаться на глаза, чтобы их по ошибке не приняли за соучастников.

Энья разворачивается и уходит. Из патрульных машин доносятся трескучие всплески полицейских переговоров. Двигатели заводятся и урчат. Все, что требуется, – это чтобы один сосед крикнул или позвал. Указующего перста более чем достаточно.

Она оглядывается через плечо.

Две из трех полицейских машин отъезжают. Один автомобиль без опознавательных знаков остается ждать ее возвращения. Две машины приближаются к ней. Омри сидит в первой на заднем сиденье между двумя женщинами-офицерами.

Энья идет быстрее.

Еще быстрее.