Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 50)

— Да вроде никак, — ответил он, подумав. — Пусть себе девушка болтает, что ей слюна на язык принесёт, а если не хотите её больше слушать, то начните её целовать, скажите, что она прекрасна, и дайте ей сладкого вина. Это всегда помогает от женской болтовни.

Я едва заметно улыбнулся, ибо по собственному опыту знал, что на самом деле этот способ помогает далеко не всегда. А быть может, порой и лучше было относиться к женской болтовне как к звукам природы, словно к шуму моря или порывам ветра за окном. Иногда лишь улыбнуться, иногда поддакнуть, но на самом деле мыслями унестись в свой собственный мир.

— Вы всегда приглашали одних и тех же девушек?

— Всего их было шесть, — ответил он. — Но за один раз — не больше трёх, — добавил он. — Потому что, видите ли, даже в постели следует избегать излишней толчеи. С четырьмя уже даже не очень-то и знаешь, что делать, а с тремя как-то всё можно уладить.

— Что ж, практика — залог мастерства. Как звали ту, что была к вам особенно расположена?

— Её зовут Финка, — ответил он. — Гладкая Финка.

— Финка, — повторил я. — Почему Финка?

— Рудольфина, — со смехом ответил он. — Ну и имечко ей дали, не диво, что она предпочитает, чтобы её звали Финкой.

Милсдарь Цолль, как видно, возвращал себе доброе расположение духа при воспоминаниях о проделках со шлюхами. Что ж, я решил пока его не укорять. Пусть смеётся, лишь бы соображал здраво. Может, оно и к лучшему, что он не погрузился в какой-нибудь беспамятный ступор, вызванный чувством отчаяния и безнадёжности?

— А почему гладкая? — допытывался я.

Он снова рассмеялся.

— Потому что начисто бреет волосы по всему телу, — ответил он. — Ну, кроме головы, разумеется, — тотчас же оговорился он. — Но там, сами знаете где… — Он многозначительно поднял палец. — Она гладкая, как подушечка пальца.

— Ах вот как, — промолвил я. — Странный обычай. Бесстыдный. Хотя, скажу я вам, он был известен ещё в римские времена, когда волосы на теле считались отвратительными, а тех, кто от них не избавлялся, почитали за обыкновенных простаков, варваров и мужланов.

Он бросил на меня тяжелый взгляд, и я тотчас же вспомнил, что он говорил о себе и о том, что для забав в сатира ему даже не приходилось надевать меховую куртку.

— Времена меняются, разумеется, — быстро добавил я. — Мода и обычаи тоже.

— Выбритый мужчина выглядел бы как блудница, приготовленная для утех содомитов, — язвительно заявил Цолль.

Я поднял руку.

— Довольно, господин советник, о нравах и моде. Самое главное, что я уже знаю, чего ожидать на вашем допросе.

Он беспокойно заёрзал.

— Меня будут пытать?

Я покачал головой.

— Я не могу сейчас ответить на этот вопрос, — сказал я. — Я постараюсь не допустить столь несчастливого оборота дел, но ничего не могу вам гарантировать.

Он тяжело вздохнул и сжал руки в кулаки.

— Что мне делать?

— Всё отрицать, — решительно ответил я. — Да, признаться в знакомстве с девицами, признаться в проделках с ними, но ни в коем случае не признаваться в переодевании сатиром.

— А как же наряд, который они нашли в сундуке? — мрачно уточнил он.

— Чёртовы рога, — проворчал я. — Если бы они не были соединены со сбруей, вы бы сказали, что это рога единорога, которыми вы проверяете, не отравлены ли ваши напитки и яства.

— А это правда? — заинтересовался он.

— Что люди его используют — правда. Что он хоть в чём-то помогает — вздор.

— Так что же мне делать?

Я на мгновение задумался.

— Вы скажете, что это часть костюма дьявола, в котором вы должны были выступить в вертепе, готовящемся вашим цехом, а я позабочусь о том, чтобы ваши товарищи в случае чего подтвердили эту информацию.

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— В вертепе? — с изумлением спросил он.

— А почему бы и нет? — Я пожал плечами. — В Кобленце каждый год устраивают вертепы, и не с куклами, а с живыми людьми, шествующими по улицам. Есть там и святое семейство, и три короля, и ангелы, и пастухи, но есть также и дьяволы, и царь Ирод.

— Я бы предпочёл играть Святого Иосифа, — нахмурившись, сказал он.

Я наклонился к нему.

— С рогами и копытами? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Мне поверят?

— Конечно же, нет, — фыркнул я. — Нам ведь не нужно, чтобы вам кто-то поверил. Речь лишь о том, чтобы затянуть допрос как можно дольше и попытаться не допустить дознания с применением инструментов.

— Попытаться, — с ехидством повторил он моё слово.

Я развёл руками.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вас не пытали, — пообещал я. — Но в случае, если мне это не удастся, просто сцепите зубы и терпите.

— Сцепите зубы, — прорычал он. — Легко вам советовать, ведь не ваше тело будут рвать раскалёнными клещами.

— Люди и не такое выдерживают, — утешил я его. — И вовсе не на пытках. Знаете ли вы, что медики на поле брани отпиливают раненым изувеченные конечности, дабы гниль не заразила всё тело? И солдаты как-то терпеливо сносят подобную операцию, ибо так сильна в них воля к жизни и выживанию. Так что и вы справитесь, если дойдёт до дела.

Он выслушал мою тираду с выражением лица, свидетельствовавшим о полном непонимании приведённых мною аргументов. По опыту я знал, что пытки действительно можно выдержать и не признать вины. Разумеется, до поры до времени. Но в нашем случае именно время было важнее всего. Кроме того, человеку нужно давать надежду. Если он верит в спасение, в освобождение, он способен вынести больше. Поэтому первое, что делали инквизиторы, приступая к допросу, — это убивали в обвиняемом всякую надежду на благополучный исход дела в ближайшем и отдалённом будущем, если тот не признает вины. И рисовали перед ним приятные картины, которые станут явью после того, как он проявит раскаяние. Что ж, если первое было правдой, то второе было, разумеется, лишь эффективной техникой допроса. Хотя, по сути, можно счесть, что отсутствие пыток — тоже вполне приятная перспектива для человека, которого истязают уже много дней. И действительно, обвиняемых, признавших вину, больше не пытали. Да и зачем?

— Если дойдёт до худшего, я также постараюсь, чтобы строго соблюдались процедуры, согласно которым допрашиваемого дозволено подвергать мучениям не дольше часа в день.

— Ну, утешили, — пробурчал он.

Затем он испытующе на меня посмотрел.

— А вы сами придерживаетесь этих процедур?

— Конечно же, нет, — ответил я. — Ибо эта теория лишь усложняет практику допроса. Но в вашем случае я заставлю архидьякона — подчеркиваю: если вообще дойдёт до худшего — соблюдать процедуры до последней буквы.

После этого мы попрощались, ибо добавить было нечего, а я не мог ни особо утешить Цолля, ни обещать ему что-либо наверняка. Я лишь надеялся, что этот сильный, как бык, мужчина выдержит пытки, или, по крайней мере, выдержит их какое-то время. Хотя, скажу я вам, любезные мои, по своему инквизиторскому опыту я знал, что порой несокрушимым духом и железной закалкой щеголяли узники, за которых никто не дал бы и медного гроша, а самые отпетые, самые, казалось бы, твёрдые негодяи начинали горько плакать и отчаиваться, едва им показывали инструменты. Я надеялся, что советник Цолль не принадлежит к этому второму сорту людей, и я также надеялся, что сумею вытащить его из беды. А если дойдёт до худшего, что ж… тогда лучше, чтобы он умер, чем начал давать показания, порочащие других достопочтенных горожан.

Посетив Цолля и доложив товарищам о том, что я услышал (Людвиг аж за голову схватился, когда услышал о наряде сатира, а Генрих сплюнул в сторону и мрачно изрёк: «Ну, теперь ему конец»), я решил, что пора хоть немного скрасить этот пока что безрадостный день, и надумал зайти к своей любовнице. Я заблаговременно послал к ней слугу, чтобы она меня ожидала. Моя прелестная, весёлая вдовушка любила порой меня удивлять, так что на сей раз она открыла мне дверь в собольей шубе, доходившей до самых щиколоток. Её лебединая шея тонула в пышном воротнике, а крохотные ладони прятались в широких рукавах. И хотя она походила на карлика, нацепившего на себя наряд великана, надобно признать, что это был карлик, полный изящества и источающий девичье очарование. А поскольку ступни её были босы, я догадался, что под шубой она, вероятнее всего, совершенно нагая. Впрочем, учитывая царившие зной и жару, она, надо полагать, и сама желала поскорее сбросить с себя это одеяние. Однако сперва она завертелась волчком, и шуба вместе с ней описала круг, и лишь затем она ловким движением сбросила наряд на пол, представ в ослепительной белизне своего тела, подобно Афродите, рождённой, однако, не из средиземноморской раковины, а из восточных соболей. Я подхватил её на руки, чтобы отнести в спальню, но она крепко обвила меня руками.

— Нет-нет, здесь! — настойчиво воскликнула она.

— А Каська? — спросил я, подумав о служанке, ибо у меня не было ни малейшего желания, чтобы какая-то кашляющая девка глазела на наши забавы.

— А, она умерла два дня назад, — беззаботно ответила моя любовница. — Вчера её забрали, и мне ещё пришлось платить за перевозку и похороны, наказание Господне…

Она обвила меня ногами, левой рукой сжимала мою шею, а правой поспешно возилась с моей пряжкой.

— И где я теперь найду прислугу? — дышала она мне прямо в ухо. — Ну же, отстёгивайся! — прошипела она, но не мне, а пряжке, с которой не могла совладать.