Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 30)

Я широко улыбнулся.

— В нашем городе таких заведений хватает, — сказал я. — Конечно, есть и притоны для черни, и изысканные дома для тех, кто желает провести время в приятной атмосфере с весёлыми девушками, а не просто, как бессловесное животное, совершить краткий акт совокупления с заскучавшей шлюхой.

— Вот-вот, — он вытянул палец. — Именно о таком очаровательном обществе я мечтаю.

— Очаровательном, — повторил я, покачал головой и улыбнулся, подумав о слове, которое выбрал Баум. — Что ж, могу порекомендовать «Римскую Баню», где можно поболтать, выпить вина, насладиться массажем и порезвиться в бассейне с горячей водой или в комнатах рядом… Девушки молоды, красивы и ухожены. И очень, очень дороги.

— Говорите, будто сами там бывали, — заметил он, взглянув на меня.

— Владельцы этого заведения действительно считают инквизиторов гостями, чьё присутствие обеспечивает им определённую… безопасность.

Не знаю, понял ли он, что я имел в виду, но он кивнул с умным видом. На самом деле хозяин «Римской Бани» был одним из нас, нашим старым товарищем, который после долгих лет службы ушёл, чтобы вести спокойную жизнь порядочного горожанина. Но дружба с инквизиторами давала ему две важные вещи в этом деликатном деле: свободу от поборов преступников и безопасность. А цена этой дружбы была невелика и платилась не им самим, а нанятыми им девушками…

— Есть и ещё один приятный дом, — продолжил я. — Основанный городскими советниками с благой целью, чтобы одинокие мужчины утоляли свои страсти с девками, а не приставали и не сбивали с пути истинного порядочных девушек. Этот приют ведёт жена Фридриха, нашего палача, которого вы уже имели честь видеть. Цены там куда доступнее, чем в «Римской Бане», но девушки подбираются так же тщательно, чтобы привлекать, а не пугать.

— Вот-вот! — Он хлопнул в ладоши, явно обрадованный. — Хорошее общество и приятная атмосфера — это то, что нужно одинокому мужчине в чужом городе.

— И не воруют, — добавил я напоследок. — Когда Фридрих одной из девиц переломал пальцы за кражу золотой броши у клиента, у остальных подобные мысли мигом вылетели из голов. А дом стал ещё более уважаемым, чем прежде. Теперь вдове придётся самой справляться.

— Превосходно, просто превосходно, — на щеках Баума проступил румянец, но, как я подозревал, вызванный не стыдом, а предвкушением удовольствий, что ждут в нашем городе добропорядочного горожанина. — А как называется это место?

Я улыбнулся.

— Название не столь изысканное, как «Римская Баня», ибо этот городской приют зовётся «У Дрынала». — Баум рассмеялся, услышав мои слова, а я продолжил объяснять: — Это должно было описывать нашего палача, вы ведь сами видели, какой из него здоровяк, но люди, как вы понимаете, толкуют это название совсем иначе.

— Пока не найду жену, вижу, будет чем заняться, — он потёр руки, на этот раз не от смущения, а от явного удовольствия. — И скажу вам, для человека вроде меня посещение таких мест — не только способ развеять тоскливое одиночество, но и возможность завязать выгодные торговые связи.

— Верно, — согласился я. — Сам знаю, что многие почтенные горожане обсуждают в таких домах дела, и история многих любопытных контрактов началась именно там. Приятная атмосфера и чистые девушки — это уже немало в наши подлые времена.

— Чистота — одна из главных добродетелей, — сказал аптекарь, прижав руку к груди.

— Чистота в духовном смысле или в телесном? — спросил я.

— О первой я никогда не скажу худого слова, — уточнил Баум. — Напротив, я глубоко уважаю людей, живущих честно и нравственно.

— Это весьма похвально, — одобрил я.

— Чистота в прямом смысле, как отсутствие грязи, тоже вызывает у меня восхищение, — заверил он. — Но вот что я называю телесной чистотой, то есть воздержание от физического общения, вызывает у меня большие сомнения. — Он покачал головой с хмурой миной.

— То есть? Какие же сомнения? — заинтересовался я.

— А именно, — Баум многозначительно поднял палец, — я считаю, опираясь на наблюдения и глубокие размышления, что этот вид чистоты, который заключается в отказе от физического общения, крайне вреден! Говорю вам со всей ответственностью: чрезвычайно вреден, особенно для организма молодого, сильного мужчины.

— Знал, — кивнул я. — Инстинктивно чувствовал, что подавление естественных человеческих страстей опасно. И потому всю жизнь старался принимать соответствующие лекарства. Теперь можно сказать: не ради мимолётного удовольствия телесного акта, а ради медицинской необходимости и укрепления здоровья.

— Вы шутите, а зря, — он погрозил мне пальцем. — Скажите, знаете ли вы, что происходит с семенем, которое мужчина не извергает естественным путём и слишком долго хранит?

— Полагаю, сейчас узнаю, — пробормотал я.

— Оно гниёт, — твёрдо заявил Баум и даже скривился от отвращения. — Как еда, что некогда была питательной и здоровой, а теперь выброшена на помойку и через несколько дней…

— Понял с первого раза, — перебил я.

— А знаете, что дальше?

— Боюсь, ничего приятного…

— Приятного! — воскликнул он с негодованием, покраснев от возмущения. — О приятности тут и речи нет! Это гнилое семя набухает, — он взмахнул руками, будто под ними вырастала огромная голова, — и, набухая, устремляется по жилам прямо к мозгу!

— Нехорошо, — сказал я.

— Конечно, нехорошо, — согласился он. — Не находя выхода, оно разлагается в мозгу и отравляет весь разум человека, иногда даже доводя до безумия! Одних это приводит к вспышкам бессмысленного гнева и злых поступков, других — к отупению и утрате воли к жизни.

Я покачал головой.

— Печально, — сказал я.

— И хуже того, — махнул он рукой и содрогнулся от отвращения. — Это испорченное семя может вытекать через разные отверстия: ноздри, уши, даже уголки глаз, распространяя вокруг невыносимый смрад.

— Мерзость, — заметил я. — Начинаю верить, что сама рука провидения оберегала меня, когда с четырнадцати лет я заботился, чтобы моё семя не гнило и не текло по жилам к мозгу.

— Правильно делаете, — серьёзно похвалил он. — И следите, чтобы не пренебрегать этой стороной жизни, ибо последствия такого пренебрежения могут быть плачевны!

Я улыбнулся.

— Есть в Вейльбурге одна очаровательная юная дама, которая усердно следит, чтобы я не запускал эти дела, — признался я. — А в крайнем случае у нас всегда есть бордели, не так ли?

— Естественно! — Аптекарь просиял. — Ведь шлюхи — как сосуды, в которые почтенный мужчина изливает избыток своего пыла, чтобы не навредить ни себе, ни другим. А если не дать себе волю, могут случиться большие беды, — добавил он предостерегающим тоном.

— Можно сказать, что дома терпимости — не притоны мимолётных утех, а прямо-таки святилища Асклепия и Гигиеи, воздвигнутые ради спасения здоровья и жизни, — заметил я с серьёзным видом.

— Именно так, — кивнул он. — Полностью согласен с таким рассуждением и выводом. Не говоря уже о том, какое значение эти дома имеют для поддержания общественных нравов, что общеизвестно.

— Теперь я лучше понимаю, почему священники, что неосторожно и рискованно соблюдают целибат, кажутся столь яркими примерами того, как гнилое семя разлагает мозг… — заметил я.

— Знаю, что вы надо мной смеётесь, — добродушно признал он. — Но то, что я вам говорю, — чистая правда, подтверждённая теориями выдающихся учёных.

— В любом случае, хорошо, что мы согласны: посещения борделей — это забота о здоровье, — я сложил ладони. — А значит, мы, кто туда охотно ходит, вовсе не похотливы, а просто озабочены своим состоянием.

— Но, знаете, тут ещё одно, раз уж речь о здоровье! — воскликнул он. — Я уверен, что работающим девицам пригодятся мази, снадобья, микстуры или эликсиры. И кто лучше меня приготовит их так, чтобы они помогали, как надо, и не вредили?

— Вижу, вы всё тщательно продумали, — похвалил я.

— Точно! — с энтузиазмом согласился он. — Я, знаете, готов служить своими умениями любому, кто заплатит, — добавил он с убеждением. — Князь или шлюха — мне всё равно, лишь бы платили.

— Не вижу в таком подходе ничего предосудительного, — сказал я. — Напротив, считаю, что такие люди, как вы, — соль земли. На вас держится благополучие нашей благословенной Империи.

Он просиял и, прежде чем я успел что-либо сделать, схватил меня за руки и сердечно их пожал.

— Как я рад, что вы это понимаете, не будучи купцом и стоя далеко от наших повседневных забот. Приятно встретить такого человека, как вы.

Я с достоинством и спокойствием вытерпел его тряску моих рук и лишь через миг мягко высвободился.

— И что теперь? — с энтузиазмом спросил он. — Уже можно пойти выпить?

— Боюсь, ещё нет, — вздохнул я, ибо мне совсем не улыбалась прогулка по раскалённым, душным улицам.

— Что нас ждёт?

— Ещё одна церковь, увы, — ответил я.

— Снова кощунственный священник?

— Посмотрим, — сказал я. — Но скажу вам, уже много лет вижу, что церкви становятся рассадниками греха и ереси, а священники — разносчиками всякой скверны. Но, даст Бог, с помощью Господа нашего мы с этим рано или поздно разберёмся.

— Я большой почитатель добродетели, — заметил Баум. — И признаюсь вам честно, я намерен найти здесь, в Вейльбурге, добродетельную женщину, чтобы удостоить её браком. В Кобленце, увы, никого подходящего не нашёл, — добавил он с огорчением.