Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 24)
— Держите, — прямо сказал он. — А если понадобится больше, не стесняйтесь сказать. Город с радостью вам услужит, потому что времена тяжелые, а расходы могут быть большими.
Конечно, глава цеха мясников давал мне не свои деньги, а, вне всякого сомнения, и сам акт их дарения, и размер суммы были согласованы с другими членами совета. Было бы невежливо проверять при нем, как высоко оценили отцы города помощь Святого Официума, но мне самому было интересно, содержит ли кошель пустячное серебро или же он полон золотых византийских монет с изображением сурового василевса или толстых, тяжелых гульденов с императорской короной и портретом светлейшего государя. Я искренне надеялся, что речь идет о второй возможности.
Я спрятал кошелек в потайной карман.
— Уверяю вас, вы сделали хорошую инвестицию, — сказал я.
— Мы все на это надеемся, — ответил он.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ГРАФ АРНУЛЬФ ФОН БЕРГ
Даже в скорбные времена, когда царствовала кашлюха, а город был оцеплен и закрыт на карантин, даже во времена всеобщего гнева и интриг, даже во времена тревожного ожидания — что принесет завтрашний день и не окажется ли он куда хуже сегодняшнего, — даже в эти самые времена в жизни инквизитора случались эпизоды забавные, а порой и веселые. Так вот, случилось, что на улице неподалеку от рыночной площади, где-то между церковью Божьей Матери с Мечами и церковью Святого Петра Обезглавленного, я наткнулся на одного прохвоста. Тот с громкими криками с остервенением и злобой пинал нищего. К счастью, не слишком умело, но, без сомнения, весьма сильно. Так уж вышло, что нищего этого я знал и почитал человеком вполне достойным, а потому не собирался дозволять подобного с ним обращения. Да и вообще, я был последним, кто одобрил бы акт бессмысленного насилия, когда молодой, гневный детина безнаказанно измывается над старым, безобидным недотепой. Посему я подошел к нападавшему, схватил его за руку и сломал ее в запястье. Он застонал от боли и неожиданности, пошатнулся и прислонился к стене, а затем, уже с яростным воем, левой рукой выхватил из-за пояса нож.
— Не делай этого, — спокойно предостерег я.
Он неосмотрительно (а может, наоборот, предусмотрительно) взглянул мне прямо в глаза. Он колебался, его вооруженная рука описала в воздухе неуверенный круг, после чего выражение его лица резко изменилось. Громила пробормотал какие-то страстные слова, которые могли быть и проклятием, вложил клинок в ножны, повернулся и быстро, почти бегом, удалился. Я подошел к нищему, который все еще неподвижно лежал на земле, свернувшись клубком и прикрывая голову руками.
— Вставай, Клаус, — мягко велел я. — Его уже нет. Он ушел.
Через мгновение тот слегка приподнялся, неуверенно выглянул, все еще защищая голову, потом уже смелее огляделся по сторонам. Он вздохнул, а после глубоко и мучительно закашлялся.
— Как же вы это сделали, что он ушел? — спросил он.
— А, я просто попросил его, — ответил я.
— Ага, ага, — кивнул он. — Весьма вам обязан. Весьма. Только одно вам скажу, господин инквизитор, будьте осторожны, ибо это очень опасный человек, — предупредил он меня.
Я кивнул.
— Знаю, — ответил я. — Потому и был осторожен.
— Надеюсь, вы были с ним вежливы, чтобы он вас случайно не запомнил!
— О, не беспокойтесь, — улыбнулся я. — Можете не верить, но когда я хочу, то бываю сладок, словно мед с вареньем. Таким я и был с этим человеком.
— Ох, и хорошо, а то не хотелось бы, чтобы у вас из-за меня были неприятности.
— Ни о каких неприятностях и речи быть не может, — заверил я его. — Он тебе ничего не сделал? Кости целы?
Клаус широко улыбнулся, обнажив серые и раскрошившиеся лопаты зубов до самых синих десен.
— Благодарю, что спрашиваете, но он мне ничего не сделал. Скажу вам даже по секрету, — он понизил голос, — он и не смог бы мне ничего сделать.
— Это почему же? Тебя охраняют некие магические силы, амулеты или талисманы? — спросил я с издевкой.
Он лишь в знак отрицания замахал руками и презрительно фыркнул, после чего, пыхтя и постанывая, встал на ноги. Он повертел головой туда-сюда, словно проверяя, хорошо ли она еще держится на плечах, и наконец взглянул на меня.
— Этого негодяя не существует, господин инквизитор, как не существует и самого Вейльбурга.
— Тебя, часом, не слишком сильно ударили по голове?
Он понимающе улыбнулся.
— Подумайте, инквизитор, раз этого города не существует, и людей, в нем живущих, не существует, то и вы сами, простите за прямоту, тоже не существуете, вместе с вашей шуткой о сильном ударе по моей голове. Точно так же не существует и всего мира со всеми его недостатками, несчастьями и катаклизмами, как и с этой жуткой и проклятой кашлюхой…
Я кивнул.
— Весьма остроумно, — заключил я. — Что же тогда существует?
— Я, — с гордостью ответил он, выпятив хилую грудь. — Существую я и мое, о да, сколь богатое воображение, которое сотворило этот мир — то ли для забавы, то ли для науки, то ли по какой-то случайности… — Он на миг задумался. — Или из извращенной злобы, — добавил он.
Ну надо же, передо мной был самый настоящий философ! Такова была и вся наша Империя, где мыслителя можно было встретить прозябающим на улице и питающимся отбросами, в то время как тупоголовые ослы нежились во дворцах. Впрочем, так было всегда, и я не думал, что мир изменится через сто или даже пятьсот лет. Я даже опасался, что в будущем тупоголовым ослам будет житься еще вольготнее, чем сегодня.
— Что ж, в ваших размышлениях я вижу отголоски учения софиста Горгия, — заметил я.
Он посмотрел на меня с подозрением, словно я сказал нечто, способное причинить ему вред или обиду.
— Кого-кого? — встревоженно спросил он.
— Горгия, — повторил я. — Был такой греческий философ. Жил тысячи две лет назад, а то и раньше.
— А раз умер, то земля ему пухом, — милостиво позволил Клаус. — Но вы ведь ничего не скажете, правда? А то я всю эту концепцию сам придумал, вовсе не слушая того грека, о котором вы говорите. Да и был он, поди, язычник, а не добрый христианин, как я…
— Боюсь, во времена, когда он жил, у него не было ни малейшего шанса стать христианином, — ответил я. — По той причине, что Господь наш тогда еще не соизволил родиться.
— Хм-м, да, — кивнул он. — Можно сказать, в какой-то мере этот Горгий оправдан в своем язычестве. Но вы ведь ничего не скажете, правда? — Он снова бросил на меня проницательный взгляд.
— Увы, для людей, знакомых с античной философией, тезисы Горгия, хоть и очевидно ошибочные и изворотливые, не являются чем-то удивительным, — промолвил я. — Так что вам будет трудно отстоять свое авторство.
Он погрустнел, но тут же его грязное лицо просияло в улыбке.
— «Для людей, знакомых с античной философией», — так вы сказали, верно?
— Именно так я и сказал.
— А кто из этих оборванцев знает античную философию? — Он пренебрежительно махнул рукой.
— Я бы все же советовал вам проявлять умеренность и сдержанность в провозглашении столь радикальных тезисов, — серьезно порекомендовал я.
Он съежился.
— Но я бы никогда ни в чем не посмел перечить нашей святой вере, господин инквизитор, — пролепетал он.
— Вы меня не так поняли, — я поднял руку успокаивающим жестом. — У инквизиции есть дела поважнее, чем беспокоиться о вашем представлении о мире, или, скорее, об иллюзии, за которую вы этот мир принимаете. Однако я, как ваш друг, опасаюсь, что вы можете встретить людей, которые весьма убедительно, хоть и неприятно для вас, захотят доказать вам, что они очень даже существуют, и что их действия могут иметь большое влияние как на материю неодушевленную, так и, что в вашем случае может быть особенно неприятно, на материю одушевленную.
Он мгновение переваривал мои слова и, наконец, глубоко вздохнул.
— Вы просто хотите сказать, что мир еще не готов, — грустно и серьезно произнес он. — Может и так, может и так…
Затем он окинул меня испытующим, оценивающим взглядом, медленно смерив с ног до головы. Он кивнул сам себе, словно этот осмотр подтвердил его прежние подозрения.
— Должен признать, я вас неплохо себе выдумал, — с важностью и удовлетворением заявил он.
Услышав эти слова, я доброжелательно улыбнулся и покинул его, тем более что близился конец мессы, а значит, и время, когда народ повалит из церквей — время, требующее от всякого нищего более усердной, чем обычно, работы. Я не хотел мешать Клаусу, тем более что и сам спешил: в Святом Официуме у меня была назначена встреча. Мне предстояло беседовать с графом Арнульфом фон Бергом, который изъявил желание меня видеть. А поскольку принадлежал он к великому роду, то, хоть и нельзя было сказать, что «его желание для меня закон» (ибо никто, кроме начальства, не может приказывать инквизиторам), мне все же было любопытно, чего он от меня захочет и каковы причины этого внезапного стремления познакомиться с чиновником Инквизиции.
Когда я вошел в здание Святого Официума, мне сообщили, что граф ждет уже несколько минут, и я подумал, что это весьма неплохо — пусть немного поупражняется в терпении. В конце концов, просителем был он, это он хотел видеть меня, а не я его, так что я счел, что будет правильным, если с самого начала иерархия в наших взаимоотношениях будет раз и навсегда установлена.
Граф Арнульф фон Берг был мужчиной в расцвете сил, рослым, светловолосым, с открытым и располагающим к себе лицом. У него были широкие плечи, тонкая талия и икры, чью исключительную стройность воспевали в эпиграммах (правда, эпиграммы эти сочинялись по его собственному заказу, но, тем не менее, графу и впрямь было чем похвастаться в этом отношении, и он любил щеголять в обтягивающих чулках). Арнульф фон Берг производил впечатление доблестного офицера, и я даже мог представить его позирующим для батального полотна в образе князя, стоящего на холме и отдающего приказ войскам. В действительности же — и это хороший пример того, сколь обманчива бывает внешность, — граф был мотом, пьяницей, бабником, лжецом, а также шельмой и забиякой, для которого человеческая жизнь стоила ровно столько, сколько за нее платили. Он никогда не командовал не то что армией, а в лучшем случае шайкой слуг, посланных напасть на кого-то, кто навлек на себя гнев его нанимателя. Одно, впрочем, следовало признать: трусом он не был. Ссоры с ним остерегались, ибо он был искусным и безжалостным дуэлянтом, который не только в совершенстве владел мечом и рапирой, но, как я знал, брал уроки у некоего польского мастера фехтования и весьма ловко обращался с саблей.