Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 19)

— Во веки веков, аминь, — с серьезностью ответил я, и он склонил голову, и только теперь сказал:

— Да будет прославлен Иисус Христос.

— Не желаете ли присесть рядом со мной? — предложил я. — Я как раз размышляю над одним из фрагментов Священного Писания и подумал, что, может быть, у вас есть желание присоединиться к размышлениям и дискуссии.

Он присел на скамью передо мной легко, как кот, так же, как и я, на самый ее край.

— Что же это за фрагмент? — спросил он.

— Вот, обращу лице Мое на вас во зло вам, и истреблю всех людей. Падут от меча, от голода, и погибнут от малого до великого, и будут проклятием, ужасом, поношением и поруганием, — ответил я.

— Книга Иеремии. — Он кивнул. — Если уж о ней речь, то в ушах у меня звенят слова: Не убежит самый проворный, и не спасется самый сильный.

А вот, пожалуйста, тонги прислали ко мне хорошо образованного посла. Это мило с их стороны, что мне не пришлось иметь дело с каким-нибудь головорезом, с трудом способным выговорить собственное имя, да и то только тогда, когда ему напоминали первый слог. Мы оба мгновение молчали, и наконец он начал:

— Как вы, вероятно, догадываетесь, мастер, я был послан к вам одним почтенным обществом, объединяющим граждан, глубоко обеспокоенных состоянием нашего города и полностью преданных служению ему и его жителям.

Да-а-а… даже остроумно это было. Конечно, в действительности единственным, чему служили тонги, были сами тонги. Но я знал, что их члены иногда любят рядиться в перья бескорыстных благодетелей. Иногда мне даже казалось, что некоторые из них начинают в это верить. Но я не имел с этой конфратернией преступников так много дел (и слава Богу!), чтобы быть уверенным именно в этой оценке.

— Я должен поделиться с вами весьма печальной новостью, мастер Маддердин, — продолжал он, на этот раз явно удрученным голосом.

Когда посланник тонгов говорил о весьма печальной новости, это звучало не слишком обнадеживающе.

— Прежде чем вы начнете рассказывать, откройте мне, на милость, почему именно я удостоился подобного внимания со стороны вашего почтенного общества? — спросил я.

Он снова кивнул, на этот раз, однако, так, словно благодарил меня за заданный вопрос, который счел исключительно уместным и полезным.

— Мне кажется, что именно вы сейчас являетесь главой городского отряда Святого Официума, не так ли? — Он неподвижно на меня смотрел. — Учитывая отсутствие ваших начальников…

К сожалению, так и обстояли дела. Можно было, конечно, задуматься над некоторыми юридическими нюансами и порядком старшинства, но я сам, отнюдь не желая этой сомнительной и кратковременной привилегии, понимал, что, к сожалению, мне будет трудно от нее уклониться.

— Это лишь временное замешательство. Мои начальники скоро вернутся, — решительно заявил я.

— Нет, не вернутся, — ответил он. — И об этом я как раз и должен с вами поговорить.

Это прозвучало уже не только интригующе, но и прямо-таки угрожающе. Почему мои товарищи не должны были вернуться в город?

— В таком случае я весь во внимании, — вежливо сказал я.

— Наш город будет закрыт, мастер Маддердин, — объявил он так тихо, что если бы кто-то даже подслушивал нас с соседней скамьи, до его ушей дошел бы лишь неразборчивый шепот. — Закрыт из страха перед распространением эпидемии кашлюхи. Будет издан запрет на пересечение городских стен, нарушение которого, скорее всего, будет караться виселицей…

Я смотрел на него с изумлением. Я, конечно, не спрашивал, откуда у него подобные сведения, потому что, во-первых, он бы мне этого наверняка не открыл, а во-вторых, на самом деле я и не хотел знать подробностей.

— Но ведь это всего лишь кашель, — наконец заметил я.

— Слишком много людей начало болеть и умирать от этого кашля, — ответил он. — И кто-то очень испугался, чтобы зараза не распространилась на всю Империю.

Я мгновение молчал.

— С тем же успехом можно пытаться закрыть дым от костра в коробку, — ответил я, а затем прищурился. — Но ведь дело не в этом, правда? Дело в том, что кто-то очень не любит наш город… — догадался я.

Он мгновение молчал.

— И мы размышляем над различными причинами, которые могли привести к принятию решения столь сурового и столь одновременно неожиданного, — признал он.

— Этот эдикт издаст князь-епископ, не так ли? — спросил я.

Посланник тонгов едва заметно на мгновение прикрыл веки.

— Три года назад спор Его Преосвященства с городским советом Вейльбурга о пошлинах и правах на продажу соли дошел до самого императорского двора, — вспомнил я. — И епископ вовсе не добился того, чего хотел, несмотря на большие усилия.

Мой собеседник слегка улыбнулся.

— Ход нашей беседы убеждает меня в том, что хорошо, что именно вы, мастер Маддердин, а не кто-либо другой, будете командовать инквизиторами в столь трудное для всего города время, — заявил он очень учтивым тоном.

Конечно, он желал, чтобы его слова пощекотали мое тщеславие, но, вероятно, не знал, что я принадлежу к тем инквизиторам, которые не нуждаются в одобрении со стороны черни, ибо единственное, что им необходимо, как вода и воздух, — это сознание того, что они верно и непоколебимо служат делу Божьему. У меня, правда, было много причин чувствовать себя особенным, благодаря острому уму, прекрасному образованию, способности блестяще оценивать дела и принимать верные решения, а также благодаря несгибаемому характеру. Я, однако, предпочитал сохранять скромное смирение и смиренную скромность, а сознание собственных достоинств оставлять при себе. Это было лучше, чем парить на грязных крыльях гордыни, которые, сколько человек человеком, а мир миром, не вели представителей народа Божьего в рай, а обычно низвергали их в дикие пучины проклятия.

— Я понимаю, что из зараженного города не хотят выпускать людей, чтобы они не разнесли эпидемию по стране, — сказал я. — Но почему хотят также запретить их впускать?

— Как это почему? — демонстративно удивился посланник тонгов. — Ведь известно, что для их же блага.

О да, подумал я, нет ничего опаснее, когда власть начинает делать что-то решительное и неожиданное, объясняя, что это делается исключительно для блага граждан.

— Инквизиторы с радостью, я полагаю, откажутся от этой нежеланной опеки и вернутся в город, чтобы нести в нем службу, — ответил я. — Поэтому ни на своем, ни на вашем месте я бы не привыкал к мысли, что я — начальник Святого Официума в Вейльбурге. День-два, и я им перестану быть.

— Запрет есть запрет, — ответил мой собеседник. — Он будет распространяться и на инквизиторов. По крайней мере, до тех пор, пока они не позаботятся о соответствующих разрешениях и охранных грамотах, что может занять немало времени. Так что готовьтесь к тому, что вы будете командовать значительно дольше, чем сейчас себе представляете.

В голосе посланника тонгов прозвучала большая решимость и уверенность в себе. Что ж, в конце концов, это он информировал меня, а не я его, так что понятно, что он знал больше. Но правильно ли он оценивал ситуацию? Неужели инквизиторы действительно дадут себя держать за стенами, зная, что эпидемия, может, и не выдумана (потому что раздающийся на улицах кашель и все более частый вид трупов убеждали нас, что она более чем реальна), но определенно используется епископом?

— Это не может долго продолжаться, — заметил я, думая уже не только о собственном руководстве Инквизиции, но и о закрытии города.

— Не должно, — поправил он мои слова. — По нашему мнению, однако, все зависит от решимости человека, который этой блокадой хочет испытать Вейльбург.

Да, это имело смысл. Я не сохранил в памяти точного решения спора между городом и епископом, зато хорошо помнил, что после вердикта императорского суда бургомистр устроил радостное празднество. Я также прекрасно помнил, что насмешливые куклы, изображавшие епископа, носили перед ратушей, забрасывали их грязью (что ж, милостиво предположим, что это была грязь) и пели непристойные песни о Его Преосвященстве. Теперь я был уверен, что епископ тоже не забыл об этом забавном торжестве.

— В закрытом городе, полном больных, злых и напуганных людей, многое может случиться, — добавил посланник тонгов. — И я хотел бы, чтобы в этих событиях, если они произойдут, мы были союзниками, стремящимися к поддержанию порядка к удовлетворению жителей.

Очень гладко говорил этот посол. А раз уж его начальники потрудились послать его ко мне, это означало, что они опасались неожиданных событий после объявления народу подобного решения. Конечно, закрытие города не будет означать, что из него исчезнет стража бургомистра или цеховые стражи. Вейльбург просто будет отрезан от мира, но и те, кто следит за порядком, и те, кто ведает правосудием, будут действовать без помех. Вопрос лишь в том, надолго ли епископ захочет окружить городские стены кордоном и ввести карантин? Наверняка надолго, чтобы купцы начали гневаться и беспокоиться из-за упущенных доходов. Но также ли надолго, чтобы жители начали испытывать голод и другие неудобства? Я не думал, чтобы дела зашли так далеко, и задавался вопросом, осмелился бы Его Преосвященство применить столь категорические меры давления. Имели ли мы какие-либо значительные запасы продовольствия? Мы ведь не были пограничной крепостью, готовой к долгой осаде! И располагающей большими резервами провианта. Мы были обычным городом, расположенным вблизи торговых путей, городом, в который прибывали баржи с товарами и повозки, полные всяческих благ.