Яцек Комуда – Чёрная сабля (страница 8)

– Я здесь, здесь, – выдохнул он, вытирая пот со лба. – Что нужно вашей милости?

– Ты плут и мошенник, тёртый калач, – сказал Яцек из Яцеков. – Так что сделай фокус с конём. Мне нужно узнать, куда поехал Бялоскурский. Уж кто-кто, а конюх из корчмы нам всё выложит.

– В мгновение ока!

Казак подскочил к коню Яцека Дыдыньского. Ловко подсунул кошелёк под седло так, чтобы из-под чепрака выглядывал только ремешок. Дыдыньский наблюдал за этим краем глаза. Он видел, как казак подвёл коня к корчме. Крикнул конюху. Вскоре из корчмы выбежал низкорослый мужичок в меховой шапке. Савилла отдал ему поводья коня, отругал и отошёл в сторону. Мужичок завёл коня в конюшню.

Дыдыньский подошёл к коновязи. У корыта на богато украшенном гусарском седле восседал немолодой мужчина с лицом, изборождённым шрамами, и длинными седыми усами. Облачён он был в добротный суконный жупан и делию. На его широком поясе висели два пистолета. Он склонился над самопалом, который держал в руках, и начищал тряпицей длинный, изящный ствол. Оружие в руках мужчины было необычным. Длиной чуть менее двух локтей, слегка расширяющееся к дулу, оно имело странное утолщение и металлический цилиндр между ложем и стволом. Это был не аркебуз и не бандолет. Не фитильный петриналь, не рушница и не полумушкет. Загадочное оружие не походило также на карабин, чешинку или гулдинку, его никак нельзя было сравнить с гаковницей. Сие было творение истинного мастера огнестрельного оружия, единственный такой экземпляр в Саноцкой земле – уникальный шестизарядный револьвер. Оружие с кремнёвым замком и вращающимся барабаном, вмещающим шесть зарядов пороха и пуль.

– Миклуш!

Слуга вскочил в мгновение ока. Отточенным движением опустил револьвер. Было видно, что он служил в войске.

– Слушаюсь!

– Идём.

Холоп послушно двинулся за Дыдыньским. К ним присоединился ещё Савилла. Яцек направился к корчме. Быстро переступил порог, прошёл через длинные сени, затем осторожно заглянул в стойло. Мигом отыскал взглядом своего коня – пегий жеребец был уже расседлан, а конюх суетился подле скакуна.

Кивнул Миклушу и Савилле. Они вскочили в стойло, настигли конюха.

– Попался, ворюга! – прошипел Дыдыньский, ибо нигде не видел кошеля, который Савилла подложил под седло. – А где мошна? Где злато?

Мужик оцепенел, пал на колени, съёжился, будто уменьшился.

– Помилуйте, ваша милость, – заскулил он. – Не виновен я! Верну, всё верну.

– Вернёшь, да только паршивую жизнь свою, – пробурчал Савилла. – Палач правду из тебя вытянет. Ведомо ли тебе, холоп, что за воровство бывает?

– Руку отсекают и клеймо выжигают, – бросил Миклуш.

– А коли уже что-то крал прежде, – молвил Дыдыньский, – так прямиком на виселицу отправишься. Кайся в грехах, хам, ибо скоро с костлявой спляшешь.

Мужик заскулил, сжался в комок.

– Злато верни!

Конюх покорно извлёк из-за пазухи тощий кошель.

– Дарую тебе жизнь, хам, – процедил Дыдыньский, – коли поведаешь мне, что здесь вчера творилось и куда отбыл пан Бялоскурский.

– Поведаю, всё поведаю, ваша милость, – с готовностью согласился мужик. – Вчера в полдень пана Бялоскурского застали крестьяне в нашей корчме. Получил обухом по темени и в оковы попал. Они, Колтун, стало быть, Ивашко и ещё молодой шляхтич, что вызвался, отправились в Перемышль с паном Бялоскурским, дабы к старосте его доставить. На Чарну подались. Нынче, верно, уже за Чарной. А далее на Устшики держать путь намеревались и на Перемышль.

Дыдыньский на миг задумался.

– Повезло тебе, хам, – фыркнул он. – Даже не ведаешь, сколь сильно. Седлай коня! Господа, в путь!

9. Кто дорогу сокращает, тот судьбу свою ломает

Сразу за Чарной они поскакали галопом, не давая даже минуты отдыха лошадям. Перед ними был плоский, лесистый хребет Жукова, напоминающий ровный, насыпанный человеческими руками вал, который тянулся от Ухерцев до самого Днестра. Весеннее, тёплое солнце с каждым днём поднималось всё выше, но леса у подножия холмов ещё не покрылись зеленью. Они выделялись серыми и тёмными пятнами на фоне голых, мрачных вершин и возвышенностей. Грязь брызгала из-под конских копыт. С полей стекали ручейки воды, питая лужи у дороги, переливаясь через них и стекая вниз по долинам гор, до Чёрного Потока и до Сана.

До Жукова они не доехали. Когда добрались до Жлобка, и вдали показалась чёрная крыша старой церквушки Рождества Пресвятой Богородицы, Евфросиния остановила коня.

– Не поедем через Устшики, – бросила она. – Даже бабы на ярмарках знают, что в Лютовисках поймали Бялоскурского. В Устшиках сидит Тарнавский, а в Телеснице Ошваровой – паны Росинские. Идём волку прямо в пасть.

– Ваша милость, – заныл Колтун, – да мы же целый день потеряем...

– Обойдём Телесницу с запада. Пойдём на Ральске и Хревт, переправимся через Сан, потом поедем через горы и вернёмся на Хочев.

– Вы, пани, смелая, – причитал мужик. – А в Ральском... Туда страшно ехать, потому что под горами тревоги...

– Какие тревоги?

– Там с незапамятных времён на трактах, – прошептал Колтун, – одинокие люди пропадают. Чёрт живёт в лесах. Игрища устраивает, а ведьмы на мётлах летают. А в Творыльном и Хрывом лесные люди живут, дикие и страшные. Кто бы хотел туда ехать, над тем содомию творят, а даже, – голос Колтуна задрожал, – оскопить могут и ещё худшие вещи сделать!

– Какие вещи? Говори по-человечески! – заинтересовался Бялоскурский.

– В задницу железные гвозди вбивают, – прошептал мужик и перекрестился.

– Не неси чушь, мужик. Какие ведьмы на мётлах? Какие черти? Какие содомии? Где ты это слышал?

Колтун побледнел и перекрестился.

– Если боишься, то айда в Лютовиски! – проворчала панна. – Мне трусы не нужны!

– Как же так? – пробормотал Колтун. – Ведь это я изгнанника взял... Награда пропадёт.

Панночка без слова свернула налево, на первую полевую дорожку. Они ехали тропами и полями вдоль Жукова. Узкие, наполовину стёртые пути вели их на Соколову Волю, Росолин и Панищев. Был уже поздний полдень, когда они обошли с запада Остре и добрались до Поляны. Промчались через деревню, так что куры с кудахтаньем разбегались из-под копыт, и погнали в сторону Ральского – маленькой деревушки, которая лежала сразу за долиной Чёрного Потока; в месте, где Сан переливался через скальные пороги между двумя цепями гор – Полониной и Отрытом. Отрыт был лесистый, полого спускающийся к реке. Полонина Ветлинская возвышалась над ним – больше и круче. Пологие склоны, покрытые буковыми лесами, тянулись далеко вверх, до самого неба, ощетинившись на краях зубцами немногочисленных скал, покрытые полонинами и выцветшими лугами. От них спускались величественные и грозные гряды острых хребтов, идущих вниз, в сторону Дверника, Крывого и Насичного.

Перед Ральским Сан яростно пенился на валунах и каменных порогах, а затем, вырвавшись из-за стремительных склонов Полонины и Отрыта, уже спокойно тёк, описывая небольшие полукруги среди каменистых отмелей и мелководий.

Солнце скрылось за облаками, когда они остановились у брода. Бялоскурский беспокойно оглядывался, не обращая внимания на боль в посиневших запястьях, вывернутых назад суставах и ногах. Ему было до жути любопытно, когда из мрачных буковых лесов и таинственных оврагов, простирающихся по северной стороне гор, появятся бесы, о которых упоминал Колтун. Бялоскурский грустно улыбался. Как обычно, однако, не бесы и черти оказались самой большой угрозой для него.

– Колтун, – решительно сказала Евфросиния, когда они остановились на мостике, – я снова передумала. Мы не едем в Хочев. Двинемся на Терку, Цисну и Балигруд.

– Как же так?! – воскликнул Колтун. – Ведь мы в Перемышль идём, а не в Венгрию! Милостивая пани, вы предпочитаете шабаши, разбойников и чертей золоту, что в городе ждёт?!

– Бабушка, что меня растила, говаривала, что кто дорогу сокращает, тот судьбу свою ломает, – пробормотала панна Гинтовт. – Но у нас нет другого выхода.

– А где дедушка?! – захохотал Бялоскурский. – Был бы у него какой-нибудь добрый совет в этой беде? А может, от страха жилка бы у него лопнула?

– А, к чёрту дедов и бабок! – проворчала Евфросиния. Одним быстрым движением она выхватила пистолет из кобуры, подбросила, прицелилась и выстрелила Колтуну прямо в лоб!

Лошади заржали от грохота выстрела. Сила пули отбросила мужика назад. Колтун упал с седла, рухнул между валунами, полетел в бурлящую воду, в водовороты и омуты. Панна повернулась к Бялоскурскому. Изгнанник стоял ошеломлённый, но даже если бы хотел, не мог убежать. Ноги у него были связаны под брюхом лошади, а руки – сзади, за спиной. Разве что поводья зубами схватить.

Панна посмотрела вниз, не выплюнула ли вода тело Колтуна. Спрятала пистолет, презрительно сплюнула, а потом схватила поводья коня разбойника.

– Думаю, вашей милости хватило этого хама.

– Малая потеря, короткая печаль, – прохрипел Бялоскурский. Однако его голос утратил обычную уверенность. Шляхтич закашлялся, а холодный пот потёк у него вдоль спины. В последний раз он вспотел от страха, когда князь воевода Острожский застал его у своей любовницы. Хотя нет, пожалуй, он действительно испугался лет десять назад, когда его хотели изрубить в Судовой Вишне за разгон сеймика.

– Теперь поедем сами, – хрипло сказала панна. – Поедем, но совсем не туда, куда бы ты хотел попасть. Говорю тебе, молись, пан Бялоскурский. Молись и кайся в грехах.