Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 30)
И тогда Конин подъехал к Феронцу слева. Одним движением хотел ухватить его за руку, стянуть с коня, сбросить вниз, под копыта несущихся лошадей!
Промазал, потому что хунгур ударил коня пятками; противник ухватил только полу кафтана, выскользнувшую из его пальцев.
– Ты не умеешь гнать табун, Ноокор Конин! – заорал Феронц. – Ты не наш! Приблуда! Чужак! Песий сын!
И тогда Конин ударил коня нагайкой, послал вперед, нагнал своего бывшего преследователя, желая заступить ему путь слева.
И крикнул. Коротко, рвано. Въезжая на берег, Дикий Аман наступил на острую ветку. В последний момент, спасаясь, отошел вправо, внезапным ударом сталкивая коня Феронца с дороги. Но наткнулся на кучу камней, его ноги заплелись…
Свалился на землю как тяжелый мешок. Конин перелетел через голову коня, кувыркнулся, упал в истоптанную грязь на берегу речки. Удар был настолько сильным, что у него даже не было сил застонать. Он только прикрыл голову, прижал руки к телу и почувствовал, как ураган копыт проносится рядом. Его обдали брызги грязи, он получил камешками из-под копыт, но хунгурские кони пощадили. Лежал, пока все не стихло. Земля, казалось, колышется в ритме его сердца; прошло немало времени, прежде чем он смог вздохнуть, перебороть боль, сжать ее в себе и в груди.
И тогда услышал, как кто-то выкрикивает его имя. Табун уже пошел, пролетел над водой, остановившись на зеленоватых осенних степях по ту сторону речки, разлился, разошелся по пастбищу. Он видел только вороное пятнышко: Феронца, который свистом и ударами батога отгонял мокрых, покрытых пеной коней от воды.
Гунна ехала шагом, не позволяя своему Сабуру опускать голову. За поводья вела Дикого Амана, который, к счастью, не сломал себе ног.
– Конин! Конин! – крикнула.
Подъехала на рысях, спрыгнула с коня, привязала поводья Амана вокруг передней луки собственного седла. Когда Конин встал, они встретились взглядами.
– Конин! – улыбнулась она заговорщицки. – Я знала, что ты будешь цел и невредим. Падение с коня не убьет настоящего хунгура.
Он не улыбался, стоял вовсе на нее не глядя – прикипев взглядом к далекому Феронцу.
– Конин, – протянула она руку и коснулась рукава его кафтана, теперь грязного; сразу отдернула ладонь, словно испугавшись. – Ты хотел убить Феронца. Я все видела. Не бойся, я не скажу отцу…
Он покачал головой, сильно и решительно.
– Я знаю… – прошептала она. – Я тебя понимаю. Месть – закон хунгуров. Феронц… унижал тебя. Он заплатит. Чем позже, тем больнее.
Конин двинулся вперед, прямо в воду. Забрался на обомшелый камень, омываемый ленивым течением Тургая, присел, склонился и протянул руки к воде, но не сунул их в реку, словно его вдруг удивило собственное отражение.
– Сурбатаар Ульдин слабый, я знаю, – продолжала Гунна. – Он испугался смерти братьев и сыновей, всю жизнь боялся кагана. Еще две-три зимы, и у него не останется сил, чтобы удержаться в седле, он не сумеет править аулом.
Конин тряхнул головой. Погрузил руку в воду и принялся мыть, протирать лицо, смывать с деэлы грязь.
– Что ты делаешь? – обеспокоилась Гунна. – Не смотри так долго в воду, а не то Каблис взглянет на тебя и поразит огненной молнией.
Он не обращал внимания на ее слова, но прервал омовение.
– Ты не слушаешь! Ты глупее осла, упрямее старого барана! Ты не хунгур, сразу видно!
Но не могла отойти от него. Сделала один шаг, второй, забралась на камень.
И, поддавшись женскому любопытству, опустила глаза, посмотрев в воду.
Увидела свое лицо, а рядом – мрачное и худощавое – Конина.
И неясный, расплывающийся в воде лик, покрытый кровью. Жуткий, с красными глазами. В трещинах, словно лицо древнего камня.
Она вскинула голову – они были только вдвоем. Кем был этот третий… О Мать-Земля, теперь он стоял за Конином, она видела в воде его жестокое, искалеченное лицо сразу за головой Ноокора. Смотрела, как оно распахивает пасть, полную обломанных зубов, и вдруг втыкает те в голову юноши, словно желая прокусить его череп!
Она вскрикнула и вскочила, ведомая страхом. Дернула Конина за плечо с силой, о какой и сама не подозревала. Оттянула его, он качнулся и опрокинулся на спину.
– Не смотри в воду! Он там! Духи-защитники! Кто это? Кого я там увидела?! – кричала она в испуге, забыв, что парень немой. – Кто это? Прячется в воде. Я ведь говорила, что вода – дурная!
Конин не слушал ее, не отвечал даже жестами. Неожиданно он вскочил, выпрямился. Показывал на что-то рукой. На что-то за ее спиной.
Через мгновение она и сама услышала. Топот копыт. Со степи приближалась группа всадников. Три, может, четыре десятка воинов. На прекрасных конях, украшенных на груди бунчуками, в панцирях из золоченой чешуи и юшманах – кольчугах с пластинами на груди. Они удобно сидели в седлах, будто вельможи, и над ними реял конский хвост бунчука. Летели быстро, раскачиваясь в такт галопу, разделялись на две, четыре группы, обходя их со всех сторон.
Дневная Стража кагана. Волчьи псы Тоорула, сына Горана, владыки Бескрайней Степи…
Конин вдруг приобнял Гунну рукой, словно желал заслонить девушку от их хищного взгляда. Они были уже рядом.
Окружили их плотно, так, что было не выйти, не выскочить. Широкоплечие, мощные хунгуры в броне, сверкающей золочеными бляшками. В дорогих деэлях и шапках из меха степных зверей. Все с саблями и луками у седел, у некоторых – щиты, украшенные рисунками голов убитых врагов. Сами же головы – набитые соломой и засушенные – колыхались у седел. Дневная Стража кагана. Выглядели они как неловкие медведи на лошадях, а их лица были неподвижны словно маски.
Самый толстый из всадников и одновременно наиболее богато одетый, в панцире из переплетенных ремешками доспешных пластинок, с луком у бока и в огромной шапке из степного волка, украшенной рогами, почти наехал на Конина и Гунну. Остальные сомкнули круг. Кони фыркали, били копытами по воде, поднимая дождь капель.
– Чьи вы люди?! – произнес воин. – И откуда?
– Я Гунна из рода Ульдина, из аула Сурбатаара. Там, на коне, – указала на жеребца, которого успел схватить один из гвардейцев, – увидите нашу тамгу.
– Я не тебя спрашиваю, женщина, – хунгур указал нагайкой на ее товарища. – Спрашиваю его. Жена – только украшение головы мужа, думает его разум.
– Он не ответит. Это Ноокор Конин, товарищ моего отца. Он не говорит.
– Не говорит или не хочет? – гвардеец вперил темные глаза в юношу. Сам был старый и толстый; пышные усы расходились над губой на две толстые кисти и добавляли ему строгости. По бокам головы свисали два широких меховых отворота, скрывая шишак. – Что вы тут делаете?
– Оставьте его. Я Даркан Гунна, а вы въехали на земли нашего кочевья. Это я должна спрашивать вас, зачем вы тут!
Воин выдернул из-за пояса золотистый пернач, украшенный белым конским волосом, тряхнул им.
– Ты стоишь перед Альмосом, джазу нойаном Дневной Стражи великого кагана, – выпалил. – У меня его ярлык величайшего послушания. Я могу приказать вам, что захочу, даже ходить на четырех ногах и лаять, вместо того чтоб говорить; могу отдать ваших детей в рабство, потому что моя воля – это воля Тоорула, владыки Бескрайней Степи.
– А что мы можем тебе дать? Наши кони тоже принадлежат кагану, мы из них отдаем ежегодную дань. Ты не можешь их присвоить!
– Я знаю свою дорогу и тропы, как хороший конь; я знаю свое место в жизни. Я не хочу от вас ничего. Мы преследуем двух лендичей. Вы их видели? Вы пригнали табун по следам; из-за вас мы их потеряли. Да так, что мне охота сейчас ремни из тебя нарезать!
– Из собственной жены их режь! – выпалила Гунна. – Мы никого не видели, джазу нойан. Впрочем… Лендичи тут? Лендии нет. Что бы они делали в степи?
– Именно это я и хотел узнать. Значит, вы их не видели?
– Нет.
Вдруг он тронул коня лодыжками, подъехал ближе, взобрался на камень, сунул свернутую плеть под подбородок Конина.
– Этот товарищ, кажется, не один из нас.
– Это Конин, невольник, любимчик отца. Мне показать тавро?
– Приказываю!
Остальные тихо засмеялись, принялись напирать конями. Вдруг руки оказались вблизи от палашей и сабель, принялись медленно доставать из сагайдаков луки. Послышался дикий смех – вестник угрозы.
У нее не было выбора: потянулась к груди Конина, так внезапно, что сперва он схватил ее за руку.
– Не сопротивляйся! – прошептала она, когда он с силой удержал ее. – Прошу…
Выдернула полу деэлы из-за пояса, расшнуровала завязки сорочки, потянула ее вбок, обнажая бледную грудь парня. И выжженное на ней родовое тавро, которым клеймили все и всех, что принадлежало Сурбатаару Ульдину – скотину, лошадей, овец, юрты и вещи.
Конин задрожал, когда почувствовал ее прикосновение, и вдруг успокоился, вдохнул полной грудью.
– А те, которых вы преследуете, были означены нашей тамгой? А может, в птичьих головках, что покоятся на ваших плечах, возникла мысль, что я успела сделать ему это, прежде чем мы встретились?
Хунгуры рассмеялись; один, старый, со сморщенным лицом, подъехал так близко, что они, стоявшие, почувствовали горячее дыхание их коня. Бесцеремонно ухватил Конина за плечо, будто невольника или вола, пощупал мышцы, похлопал по спине, причмокнул.
– Это его конь? – Альмос указал нагайкой на Дикого Амана.
– Все, что вы тут видите, принадлежит моему отцу, Сурбатаару. А он, со своим аулом, принадлежит кагану.