Яцек Дукай – Старость аксолотля (страница 68)

Вернувшись домой и едва перешагнув порог квартиры, я уже не сомневался в обратном – что это лишь мои впечатления и воображение, а не описание реального состояния Профессора.

Все это, однако, наверняка складывалось в конкретный профиль, в отпечаток, в оттиснутый в глине след правды, которая столь болезненно рикошетила в Профессора. Он был первой жертвой, неповторимой в том смысле, что все остальные уже знают – огонь жжет, вода мочит, а солнце слепит; он же пошел, открыв свой разум, беззащитный и не знающий границ.

– Что бы они ни построили, оно развалится.

Пес приносил ему палочки, мусор, мертвых животных. Профессор толкал и вертел их тростью, складывая из них на веранде мрачные иероглифы энтропии. Сиделка раздраженно их убирала.

Он крутил на старом проигрывателе фуги Баха и решал газетные кроссворды, вписывая одни лишь неправильные ответы. У него не бывали другие гости, кроме меня, поскольку друзей у Профессора не было, а из немногочисленной родни уже никого не осталось в живых.

Он умер осенью, на рассвете, свалившись на пол с плетеного кресла. Когда он не мог заснуть, когда просыпался ночью, то часто сидел в этом кресле у окна и ждал восхода солнца, глядя на морской горизонт. Обмякнув, будто деревянная марионетка со спутанными веревочками, он опрокинул кресло, разбив очки в роговой оправе и свою любимую чашку. Похоже, в последний момент хотел что-то нарисовать пальцем в разлитом молоке; пес вылакал его с паркета, размазав картину, а потом, привлеченный все еще гноящимися ранами, долго лизал ту часть головы Профессора, которая не так давно была трехуровневым электронным калькулятором.

VIII. Посвящение

– Следи за небом. Они подкрадываются со стороны звезд.

А он возится у распоротых пультов резервного терминала, вытаскивая наружу провода, кабели, лесенки резисторов, лиловые диоды отсвечивают на потном лице и нервно прищуренных веках. У него дрожат руки. Затхлый воздух отравляет едкая вонь блевотины.

Он привязал меня пересохшими противоперегрузочными ремнями у окошка аварийной переборки, поручив смотреть, скосив глаза, на кривые созвездия над Астромантом. Датчик излучения предупреждающе тикает на границе безопасной зоны. Стрелка бортовых часов, циферблат которых бледно фосфоресцирует над терминалом, присмирела на семи сорока девяти. Если эти часы, несмотря ни на что, правильно показывают универсальное рейсовое время Луны-один, в течение пятнадцати минут мы должны отправиться в обратный путь, иначе не успеем до взрыва укрыться в «жемчужине». Я откашливаюсь.

– Где Марабу?

– У реактора.

– Которого? «Беовульфа»? Сколько тут сцепилось кораблей – три? Четыре?

– Астромант контролирует «Беовульф».

– Но вы, похоже, не верите, Капитан, что он…

– Следи за небом.

Я прижимаюсь щекой к холодному стеклу. Косое окошко имеет в ширину всего полтора десятка сантиметров, приходится вывернуть под соответствующим углом шею и закрыть левый глаз, чтобы заметить движение теней на фоне звезд. Но там ничего не движется.

– Первый пилот погиб от выстрела из лазера.

– Да-а?

– Да. Что случилось? Вы ведь были вместе. Я знаю, что у Марабу есть встроенный рабочий лазер. Вы перепрограммировали этот автомат так, чтобы он подчинялся исключительно вам. Первый ведь вовсе не собирался взрывать Астроманта, верно?

Капитан на мгновение застывает в задумчивости, зависнув над разобранным пультом с пучком кабелей в одной руке и изолированными плоскогубцами в другой. Он очень медленно поворачивает ко мне голову. С его лба срываются капли пота, дрейфуя по кабине. Резкий свет неоновых трубок подчеркивает характерную бледность, анемичный румянец лица Капитана. На подбородке заметен явный след ожога. Я видел, как вываливались инструменты из его неуверенных рук, как он неуклюже ударялся об углы и стены, хватался за воздух. Смрад блевотины сверлит виски. И если его пока пощадил понос, то вряд ли надолго.

Я со всей силы прижимаюсь лбом к окошку, будто пытаясь выяснить, что треснет первым – бронированное стекло или мой череп.

– Вы вообще не собираетесь спасаться, – шепчу я.

А он моргает в замедленном темпе.

– Вы получили смертельную дозу рентгена и тяжелых протонов до самых костей, – шепчу я.

А он облизывает губки плоскогубцев.

– Вы вошли туда, в Астроманта, во время бури, и не успели вовремя уйти, – шепчу я, – у вас не был поставлен таймер, а в этой пещере негде укрыться, – шепчу я, – или нет, буря бы столь сильно тут не ударила, вы спустились к реактору, возились у открытого реактора, – шепчу я, – так что теперь никакая прибыль, никакие доли не имеют для вас значения, вы его взорвете, чтобы…

– Глупости.

– Что он вам такого сказал? Вы подключились туда непосред…

– Сказал? Сказал? – невозможно понять, какие чувства бушуют за его потным, напряженным лицом, то ли он сейчас взорвется неудержимой яростью, то ли панически рассмеется. – Тоже мне, мусорная свалка мыслей, колосс тупого бормотания, гильгамеш белого шума! Ты слышал его завывания и стоны, симфонию тресков и свистов? Смотрел в его осциллоскопы и индикаторы, на бессмысленную мешанину, выплевываемую на всех диапазонах, будто эта солнечная буря безумствовала прямо в нем, будто именно в нем кипел живой ад? Ты читал эти груды плотных распечаток, перемешанные библиотеки Вселенной на всех языках человека и машины, этот шифр идиота, тайный код стаи обезьян, бредовые секреты? Они видят секреты. Но все это бред, бред, бред! Иди, поговори с солнечными протуберанцами, подискутируй с выбросами плазмы, извлеки разум из красной бури на Юпитере!

– Сколько времени вы там, Капитан…

Он угас.

– Следи за небом, он идет оттуда.

– Кто, что, черт побери?

– Мы тут не одни, Доктор.

– А кто еще?!

Но он уже снова повернулся к электронным потрохам – уже не слышит или притворяется, будто не слышит.

Я дергаюсь в ремнях, но тщетно. Лишь отдаются болью свежие синяки от могучих объятий Марабу. Я сплевываю, целясь в голову Капитана. Слюна попадает ему в затылок. Он не обращает внимания.

Стиснув зубы, я выглядываю во тьму пещеры, но, ослепленный светом внутри кабины, почти ничего не вижу. Пытаюсь сориентироваться в пространстве относительно Астроманта – той темноты внизу напротив – и относительно входа с навигационной палубы «Беовульфа» – той темноты справа. Внезапно осознаю, что, хотя многого там не высмотрю, самим движением головы у окошка я шлю во мрак громкие сигналы, то заслоняя, то открывая свет, бьющий в космическое пространство из маленького прямоугольника. Делая вид, будто корчусь в путах, я посылаю таким образом медленное SOS тени и света, тени и света, тени и света. Кому? Вероятно, Астроманту.

Чтобы не считать в панике уходящие секунды (короткий путь к истерике), я мысленно оцениваю расстояния и геометрию разрушенных космолетов. Почему в «акуле», по крайней мере, в ее здешней части, есть свет и воздух, а в «Беовульфе» нет? Как произошла эта катастрофа? Что пробило дыру в открытый космос над Астромантом? И дыра ли это вообще? Я в очередной раз выглядываю в окошко. Какой силуэт обрамляет звезды? Неравносторонняя трапеция, из прямых линий, с резкими краями.

SOS, SOS, SOS. Я вспоминаю фаланги уродливых роботов, вулкан обезумевшей автоматики, взорвавшийся и застывший в модуле Техногатора, вспоминаю коридоры, заполненные машинным космоартом, который вовсе таковым не является. Как мы там пробирались, среди мусора и трупов механизмов, – через какие члены корабля, по каким артериям, к каким конструктивным узлам?..

Груды плотных распечаток, перемешанные библиотеки Вселенной на всех возможных языках человека и машины… Шифр идиота, тайный код стаи обезьян…

Единственный шанс на спасение: обратиться к Капитану на языке его собственного безумия, взорвать свихнувшуюся проекцию изнутри.

Выстукивая головой об окошко колченогий шифр, я рассказываю последнюю, скорее всего последнюю Гипотезу Доктора.

– Вы видели когда-нибудь, Капитан, сверлящую планетоид «акулу»? – А Капитан не слышит или притворяется. – Видели? Я смотрел фильмы на Европе. Она по мере работы вгрызается своим похожим на вилку стволом в скальную массу. Так что внутри она организована иначе, вычислительные центры и чувствительная аппаратура находятся не спереди, а внизу корпуса. Теперь я вижу, как они столкнулись, эта «акула» с «Беовульфом», как они сцепились разбитыми палубами и титановыми шпангоутами… Это не дыра в корпусе, сквозь которую видны звезды, – это разлив между корпусами двух кораблей, между плоскостями двух внутренних архитектур.

…За этой переборкой должны находиться операционные залы главного калькулятора «акулы». А мы, в свою очередь, вошли туда через компьютерную палубу «Беовульфа». Но так уж они столкнулись, носом в борт. Так слились друг с другом, сплели главные системы управления кораблей и электронные мозги, их вычислительные шкафы и блоки интеллектроники. Из чего, естественно, не возник бы никакой Астромант, мало обстучать молотком ведро катушек и ламп, чтобы родился вычислительный автомат… Но «Беовульф» нес в себе модуль Техногатора, не знаю только – уже работающий? Уже под контролем корабельного мозга? Под чьим управлением он находился в момент столкновения? Но наверняка все произошло именно так: получив повреждения в своих программах, он приступил к ремонту мозга, который сам руководил его ремонтными работами, слепой доктор, оперирующий самого себя, мало того, что слепой, слепой и уже зараженный, уже тронутый гангреной и чужими паразитами, ибо что восстанавливали движимые цифровым инстинктом роботы Техногатора, что латали и паяли его муравьеподобные автоматы? Не бортовой калькулятор «Беовульфа», но хаотическое сплетение калькуляторов «Беовульфа» и «акулы», абсурдную мешанину вычислительных контуров, магнитной памяти, ламповых схем, кибернетическую пародию на нуклеотидный мейоз, гоголь-моголь из двух мыслящих машин, и именно над ним бездумно трудились ремонтники, именно его они пытались вернуть в изначальный вид, то есть вылечить. Но не было никакого изначального вида! Нечего было лечить! И тот лечивший, тот, который лечил сам себя – не лечил, перестраивал, – уже изменился, уже был чем-то иным, и каждая его бесцельная, слепая, злокачественная операция порождала иной конструкт, и уже он посылал еще более абсурдные команды, от которых еще больше мутировал, и выдавал еще больший хаос из нулей и единиц, и в логовах Техногатора рождались еще более дикие рекомбинации роботов, а они расширяли его и превращали его элементы в нечто еще более безумное… И сколько же лет длится эта мертвая эволюция раковой опухоли, сколько тысяч оборотов мельницы случайной инженерии? Пока он не разросся на все пространство между корпусами. Он пережует камни, переварит руду с планетоидов, поглотит металлолом, ведь именно этим он питается, его кишки полны сырья – и может, лет через сто, может, через тысячу, но он разрастется дальше, вырвется из останков кораблей, распространится в космос.