Яцек Дукай – Король боли (страница 5)
А что означает «подчинение требованиям террористов»? Стоит подчиниться один раз, придется подчиняться снова – угроза та же. Однако в тот момент, когда официальное правительство становится очевидным образом всего лишь передатчиком воли террористов, а настоящий центр власти переносится в какую-нибудь партизанскую хижину посреди леса или подвал-лабораторию под свалками фавелы, – государство как таковое перестает существовать. Демократический мандат? Закон? Лояльность? Присяга? Гарантия занятости? Ничто больше не прочно, ничто не связывает людей с выполнением распоряжений правительства, переставшего быть правительством, постановлений судов, переставших быть судами, решений парламента, переставшего быть парламентом. Через несколько недель распадаются последние связи. (Вальдес выстоял три месяца.) Дольше других держится армия и подобные авторитарные иерархии. Но когда военные знают, что им надо выполнять приказы террористов… Впрочем, командиры сами поощряют дезертирство. Группа шантажистов также не может выступать открыто, чтобы осуществлять власть напрямую. Во-первых, поскольку старой структуры не существует, физически шантажировать некого: можно угрожать одному человеку или некоему институту, принимающему решения, но не народу, не массам. Только одной реакции в этом случае возможно добиться – истерики и хаоса. Триумф террора – уничтожение государства – это одновременно предел террора как метода: он становится бесполезным. Во-вторых, даже если террористы выйдут из леса, спустятся с гор, выберутся из трущоб с готовыми теневыми кабинетами, тысячными штабами профессионалов, чтобы занять освобожденные от ancien régime[10] должности, поддерживаемые значительной частью общества, даже если это случится, – то в тот день, когда они начнут создавать свои собственные структуры и возьмут на себя ответственность за государство, они станут так же уязвимы для шантажа со стороны всех остальных террористов. Сценарий идентичен, меняются только актеры. Могут ли новые правители реагировать как-то иначе или у них есть какой-то вариант, недоступный для их предшественников? Нет. Они даже окажутся в невыгодном положении: новые структуры мгновенно разрушаются; впрочем, с самого начала значительная часть народа их не признает.
И именно так, в конечном числе оборотов колеса террора, удачи и смерти государство вырождается в единственную стабильную в подобных условиях систему – лишенную всех силовых структур совокупность анархистских мини-сообществ, которые держатся исключительно на законе кулака и страха. Любая расцветающая над анаркиями организация срубается на корню – поскольку она уязвима для террора. Причем проблема здесь не в самом методе смертельного шантажа – на нем ведь давно основана межгосударственная политика, запуск новоиспеченной атомной державой первой ракеты с ядерной боеголовкой представлял в XX веке «утонченный» эквивалент письма, адресованного соседям с требованием выкупа. Проблема в отсутствии баланса: террориста нельзя шантажировать в ответ. Нельзя, пока он не раскроется и пока не проявит привязанность к тому, чего его можно лишить, что можно уничтожить. Жизнь, семья, имущество. (А слова, идеи и религии переживут всё.) По-настоящему защищен от террора только фанатик-самоубийца. Так что идеалом общества Открытого Неба является случайное сборище одиноких камикадзе – необщество. К сожалению – или к счастью – человек – это социальное животное, болтливый zoon politikon[11]. Выжившие обитатели Южной Америки остановились на стадии надсемейных анаркий. Группы крупнее слишком многое могут потерять; меньшие не справляются с физическим выживанием, с защитой от джунклей и AG. Вероятно, здесь обитают и тысячи «племен», состоящих из нескольких, максимум двух десятков туземцев, деградировавших до уровня полуживотных. Но они, и это понятно, ни в каких межанаркийских переговорах участия не принимают и, скорее всего, вообще о них не слышали, будучи отрезанными от сети; и даже если слышали – не имеют доступа к технологии, позволяющей вкуколиваться в проксиков. Однако пугают те, кто может принять участие, но не хочет, – кто скрывается – настоящие безумцы-камикадзе. Каждый отслеживаемый с орбиты неестественный источник радиации, каждое движение, не принадлежащее джунклям, каждая не спрогнозированная инфекция AG, слишком специфическая, чтобы быть плодом Древа Известий или слепым посевом иных дионизидов, – всё это предмет бесконечных дискуссий и споров на встречах в Рио. Всех объединяет только страх. Таковы законы Открытого Неба.
– В последнее время волейболисты хвастались, что после их обескровливания все ДНКовые млекопитающие останутся по эту сторону Атлантики, – говорит химерик, когда они устроились в самом темном углу, вдали от нарастающей сутолоки супремистского скандала. – У них получилось?
Король Боли пожимает плечами.
– У них есть кое-что получше, – улыбается демон. – Новая анаркия, тысяча миль вглубь джунклей.
– Вот именно! Кто им поверит? Даже военная миссия американцев не смогла пробиться дальше сорока миль, хромосомы клокотали у них в ушах.
– Вот именно. – Король кивает. – Девяносто процентов живут в прибрежной полосе, в горах или в не поглощенных джунклями городах, руинах городов. Джункли, полагают они, – это допущение Бога, стихия природы, подпитываемая этими десятками мусорных генетик, выпущенных из очередных лачужных лабораторий, – они сами по себе бессмысленны, нужно только держаться подальше и страдать молча. – Король Боли подливает водки. – А если нет?
Демон скалит клыки.
– Нельзя шантажировать джункли!
Огромный химерик чешет голову.
– Это продолжение той сказки про монстров AG?
Демон продолжает скалиться.
– Это нечто большее. – Он похлопывает Короля по спине; тот с трудом сдерживает рефлекс уклониться. – Если я правильно понимаю его план… это был бы шанс объединить наконец эти проклятые анаркии!
Джон поднимает брови.
– Знаю, знаю, – бормочет Король. – По собственной воле они никогда не объединятся. Раньше мы распускали, ивановцы распускали мемы чистого страха: выйдет ночью из джунклей темный люд и пожрет нас всех. Все кончилось увеличением бюджета гуманитарной помощи Вашингтона, вы же помните.
– На нее положили лапу андские анаркии, – морщится Джон. – Большую часть того, что приходит с этой помощью, гасиенды Ктулху продают обратно на Север. Я видел своими глазами.
– Ничего удивительного, – фыркает Король. – Сейчас, впрочем, тоже может так случиться, если медиа-братство вкрячится к нам в разгар переговоров.
– Второй раз наступят на те же грабли?
– Ба! Теперь у нас есть доказательства!
Демон наклоняется на высоком табурете.
– То есть сначала вы придумали в качестве переговорного трюка сказку, которая оказалась, о Боже, оказалась правдой?..
Король Боли скромно опустил взгляд.
– Что я могу сказать?.. Я в этом хорош.
Демон хихикает и хлопает себя ладонью по бедру, пока к ним не подходит встревоженный бармен. Король щелкает пальцами и заказывает еще выпивки. Джон-химерик пододвигается ближе к Королю.
– Эти доказательства будут работать снаружи? Для СМИ Закрытого Неба? Насколько они хороши? – Взгляд у него ясный, уверенный, лицо профессионально искреннее.
И только в этот момент у Короля Боли зарождается подозрение, что, возможно, это к нему подсел лучший ловкач и именно он ловит ценную информацию в барных беседах.
Над вторым плечом Короля раздаются забористые ругательства.
– Что?
Зеленоглазый демон поднимается – с отвращением.
– Похоже, сопляки сделали свое дело.
Он отодвигает в сторону рюмку, поправляет костюм и шагает в толпу; скандал начинается снова.
Король Боли следует за ним взглядом, с улыбкой горькой иронии смотрит на нарастающую грызню. Под Открытым Небом границы зла и добра обычно определяются более сильной генетикой; сейчас, здесь – даже этой основы нет. Все зависит от того, кто кого переболтает. У малышей-проксиков здоровые глотки, они голосом утверждают свое право на рекреационное изнасилование. В конце концов, никто не ездит сюда в собственном теле.
Мощный химерик слегка касается руки Короля Боли.
– Простите. Не в этом дело. Я никому не скажу, правда.
Король смакует это прикосновение, как дегустатор, наслаждающийся первой каплей ликера из нового сорта винограда. В этом нет ничего сексуального; секс – это только один из многих видов близости. Король Боли – знаток интимности, чуткий ко всем ее проявлениям – так человек, всю жизнь балансирующий на грани голодной смерти, пускает слюни при самом слабом запахе самой примитивной пищи.
– Из свиты епископа? – спрашивает он, в теле проксика – очень спокойный: ни пульс у него не участился, ни зрачки не дрогнули.
– Нет, нет. Не мог бы ты мне… – Великан делает глубокий вдох. – Хорошо. Я скажу так. Не задумывался ли ты, что будет, когда они объединятся?
Король Боли пожимает плечами.
– Такие союзы страха сохраняются до тех пор, пока существует угроза. И мы понятия не имеем, что там в джунклях зародилось. Может, всего лишь какие-то чуть более умные обезьяны, которые научились разжигать огонь. Или, может, подлинный интеллект Artificial Genetics: чужой, более чуждый, чем все телевизионные монстры; осознавшая себя жизнь на генетике без ДНК, без рибонуклеиновых кислот. Так или иначе, когда-нибудь угроза пройдет.