Яцек Дукай – Иные песни (страница 89)

— Успокойся, — проворчал стратегос. — С чего тебе вообще пришло в голову это предательство?

— Думаешь, я этого не вижу? Уже все видят! Ты Стратегос Луны, о Луне тебе и следует беспокоиться. Разве Герохарис тебе не сообщал? Даже я знаю из сплетен на «Подзвездной»: адинатосы снова пытались высадиться на Обратной Стороне. Госпожа дала тебе золото, Госпожа дала тебе войско, Госпожа дала тебе силу, чтобы ты убил арретесового кратистоса. А ты что делаешь?

— А что я делаю? — Он приподнял бровь. Левой рукой плескался в имплувиуме.

— Чернокнижник — понимаю, ты должен как-то их соединить, склонить к Иллее, направить против Искривления. Но ты уже даже не думаешь всерьез об ударе по Уралу, верно? А что уж говорить об эфирной войне! Просто используешь —

— О! А можно узнать, откуда такой вывод?

— Яна меня просветила, — с сарказмом фыркнула Аурелия. — Всякий человек, кто достаточно силен, чтобы убить кратистоса, особенно адинатосового, одновременно достаточно силен, чтобы получить себе на Земле место, сравнимое с кратистосовым.

— Это правда.

— Так во имя чего ему от этого отказываться? А теперь Марий присылает канцлера и открыто просит тебя стать протектором Четвертого Пергама. Да ты, по сути, уже и стал им, без твоего Хоррора он не протянет и месяца. Ты и вправду думал, что кого-то обманет это представление в Амиде? Принеся Марию клятву, ты его короновал! Кириос!

Стратегос поднял взгляд. В переходе за колоннадой атриума толклось множество дворцовых дулосов; под взглядом Бербелека они поспешно отступили. Эстлос указал мокрой рукой на надпись, выкованную на арке над входом в парадную часть дворца: ‘Ηθοζ αυθρώπω δαιµων.

— Характер человека — его судьба. Интересно, отчего наш бывший наместник позволил сохранить здесь эту мудрость Гераклита. В его случае — она весьма точна. Как думаешь, Аурелия, так ли это на самом деле? Характер человека — его судьба?

Аурелия отчетливо чувствовала, как стратегос втягивает ее в форму пустой, дружеской болтовни. И не могла ничего поделать; как же отвечать криком на такие слова? Это была бы уже неразумная истерика.

— Не знаю, — пробормотала она.

— У тебя доброе сердце, сильный характер. Чего ты боишься? Поступай, как прикажет твоя природа.

Сквозь открытый комплювиум он взглянул на бледно-серое небо, затянутое темными полосами дыма.

— Еще нет и полудня. Сними этот доспех, официальная часть завершилась. Пройдемся по городу, позови Обола.

— Кириос…

— Что, я должен и тебе поклясться?

Она покачала головой.

— Нет, знаю, что между нами не может быть никаких отношений чести. Пока могу тебе верить, я должна тебе верить.

Он снова засмеялся. Поймав одну из рыбок, глядел, как та трепещет в панике на его ладони.

— Госпожа тебя вознаградит.

Статуя Афины Полиады лежала в маслянистой грязи, срубленная на высоте коленей; у Афины также не было и головы. На обгорелом корпусе богини сидела хоррорная в распоротом углеродном нагруднике и, помогая себе зубами, левой рукой бинтовала правую. Увидев стратегоса, вскочила, чтобы отсалютовать, бинт упал в грязь. Эстлос Бербелек указал горящей риктой вниз по склону, на руины гимназиона, над которыми все еще поднимались клубы черного дыма.

— Лазарет перенесли туда.

Портик Пергамской Библиотеки был уничтожен почти на две трети, остались только колонны, сильнее всего удаленные от Святого Круга. Вернее от того, во что под антосом Чернокнижника Святой Круг превратился: площадь с фонтанами и несколькими статуями посреди правительственного комплекса. К северу от площади находилось главное здание Пергамской Библиотеки, к западу — святыня Афины, за которой полукружия каменных ступеней пологим спуском уходили к городу. В святыне Афины во время владычества Урала размещались представительства милиции. От них нынче осталась лишь куча обгорелых руин: сюда упала одна из тех второпях сработанных бомб с «Уркайи». Большая доля старейшей части Библиотеки, выстроенной еще во времена Александрийских Атталидов, пребывала в ненамного лучшем состоянии. Эстлос Бербелек хотел войти через западный портик и наткнулся на вздымавшиеся выше головы завалы. Все здесь было мокрым, осклизлым от грязи, вода собиралась в разломах плит.

Они обошли колоннаду вокруг.

— Что опять, лучше бы помогли, вместо того чтобы… А-а! Ну в чем дело?

С десяток человек выносили наружу стопки книг и пергаментных свитков, дулосы раскладывали их на площади. Мужчина, руководивший операцией, высокий старик византийской морфы, сперва заметил хоррорных спутников стратегоса (Бербелек взял с собой четверых солдат), а лишь после — самого стратегоса. Он не знал его, но, несомненно, распознал морфу. Почтительно склонился.

— Эстлос. Что вам угодно?

— Ты — Метон Месита?

— Верно.

— Мне чрезвычайно необходимы кое-какие тексты, ваша библиотека владеет их копиями. Кто управляет каталогами?

— Как видишь, эстлос, нынче нелучшее время… Верхние хранилища сгорели, подземные залиты… Всю ночь мы гасили пожары, чего не сожрал огонь, то уничтожила вода. Не знаем еще, что удастся спасти. Если бы не эти постоянные бури с моря, сгорело бы все. Восстановление библиотеки —

— Об этом не беспокойся, скорее всего, мы не станем отстраивать город. Но уж точно —

— Что?

— Ты наверняка можешь указать мне человека —

— Что ты вытворяешь? Отойди!

Это было сказано уже не стратегосу, но Аурелии, которая успела отодвинуться от говоривших и, кружа между неровными баррикадами из книжек и свитков (а сюда также вынесли сундуки с глиняными таблицами и свертки полуистлевших тканей), наткнулась на оригинал «Римских писем» Провего и на комплект комедий Лигайона в греческом издании. Склонившись, начала их листать. Вероятно, между ее ладонями проскочила бессознательная искра, поскольку загорелась бумага одного из томов из ближайшей стопки.

Лунница поспешно отступила. Подбежал бородатый вавилонянин с мокрой тряпкой в руках, погасил огонь.

— Что ты себе позволяешь? — загудел он отчаянно из глубин спутанной, полусожженной бороды. — После всего, что случилось, приходить сюда с огнем! Выбрось свой махорник!

Перед выходом из дворца Аурелия, согласно приказанию эстлоса Бербелека, сняла доспех. Из дворцового гардероба выбрала себе цветную индусскую юбку, привычно длинную, но подвязанную низко на бедрах. Помня о советах Алитэ, нашла также несколько настолько же бесполезных, сколь и симпатичных дополнений: ожерелье, оттеняющее темную кожу сверкающим серебром, свободные цыганские браслеты, голубые напальники из кожи василиска. Корча зеркалу глуповатые рожи, еще и обвязала голову аксумейским тюрбаном, красным, как мидасское вино. И кем теперь она была? Переодёвкой или переодетым? И какую переодёвку она носит в наготе своей? И чем бы она осталась, исчезни ее тело? Может, они были правы, называя ее Пепельной Девой, поскольку пепел станет ее конечной Формой. Мы и вправду не знаем собственной морфы, пока не столкнем ее с морфой иной.

— Я не курю, — пробормотала она.

Бородач, казалось, не обращал на нее внимания; отвернувшись, обменивался на неизвестном Аурелии языке гневными репликами с остальными библиотекарями. Она присмотрелась к нему внимательней. Мужчина был младше, чем казался на первый взгляд, грязная туника, испачканные волосы и обожженная кожа успешно его маскировали. Судя же по рубиевому перстню на шестом пальце и гневу в присутствии стратегоса Бербелека, он мог оказаться даже аристократом.

— А конкретно «Зимняя повесть» Людвига Гуна, — тем временем объяснял Метону Месите эстлос Иероним. — Часть, где содержится известие об обручении и свадьбе Максима Рога. Существует также повествующая о тех событиях поэма Абаши Мстисловича, порой прибавляемая к «Зимней повести». Кроме того, предпровегова версия известий об Исидоре Родийском; тогда его еще не считали легендой, Фукидид Второй составил записку об убийстве кратистоса Петра Акантийца как об историческом факте. Знаю, что, кроме «Славы» Фукидида, об этом говорится в «Дневниках Черносонческих» — говорят, у вас есть их полное издание.

— Эстлос…

— Укажи человека.

— Мы еще не добрались до древней истории. Пока что мы —

— Пойду сам.

— Вызовешь пожар, эстлос —

— Хватит. Аурелия, останься.

Стратегос бросил луннице пирикту (та поймала ее в воздухе над стеной книг, в последний момент удержавшись от огненного взмаха руки), схватил Метона за локоть и повлек его внутрь хранилищ Библиотеки. Хоррорные направились следом.

Бородач смерил Аурелию внимательным взглядом из-под нахмуренных бровей. Прижимая горящую рикту к боку, она осторожно попятилась из лабиринта пергамента и бумаги, пока не оказалась на растрескавшихся плитах Святого Круга, за руинами портика Библиотеки. Вавилонянин, отерев ладони о тряпку и бросив ее в лужу, пошел за девушкой.

— Аурелия, верно? — Он, видимо, усмехнулся, так сложились морщинки на обгоревшем лице; ибо борода скрывала остальное, о выражении лица можно было лишь догадываться. — Не бойся, мы только кричим так.

Она и вправду казалась напуганной девицей? Бессловесно усмехнулась в ответ.

Он протянул ей руку. Аурелия подала ему свою. И тогда он поймал ее врасплох, склонившись и поцеловав внутренюю сторону запястья.

— Эстлос Кикур Ашамадер. А у тебя не горячка? Я слышал, что в городе появилась зараза, погибло слишком много текнитесов тела. Может, пойдем с этого пепелища, не могу уже выносить здешний смрад; что могло сгореть — сгорело, остались древние камни. Эстле. Прошу.