Яцек Дукай – Иные песни (страница 40)
Свет отступал сквозь руины, будто море во внезапном отливе. Господин Бербелек почти слышал шум заливающих город черных волн ночи. Деревья, кусты, трава, камни, золотая саванна на севере, лес на юге, все тонет. Изменяются даже цвета звуков, ибо одна музыка дня и иная — музыка ночи. На руины села разноцветная птица, раскрыла клюв, скрежещущее голготание прошило полумрак. Но кроме — тишина; лагерь слишком далек, эхо вечерней суеты не доносится, не доносятся песни Н’Зуи, фырканье и порыкивание животных. Нет ветра, а значит, молчат и растения. Тишина — форма любых руин, они — тоже род неподвижности. Все темнее, вавилонянин перестал рисовать. Снял шляпу. В небе над древним городом показались звезды и кривая сабля полумесяца. Господин Бербелек в их сиянии вглядывался в птицу, что драла горло тремя камнями дальше. Вместо когтей у птицы были обезьяньи пальцы, из хвоста вырастали стебли золотой травы, хамелеоновы глаза вращались во все стороны, независимо друг от друга. Затем она увидела господина Бербелека, глаза сделались неподвижными. Иероним взмахнул риктой. С голготанием какоморф полетел над руинами.
— Мы добрались до границы.
— Лучше начни записывать свои сны, эстлос.
Господин Бербелек первым ступил на почву Кривых Земель. Он не оглядывался на плоты, гребцов Н’Зуи, неспокойную поверхность Черепаховой Реки, на Шулиму, Завию, Зайдара и Шебрека, что выскакивали следом за ним на крутой берег; поправил заплечный мешок, баклагу и заброшенный за спину кераунет и, разведя риктой заросли, вошел в сколиотические джунгли. Взяв за основу ночные наблюдения нимрода, они рассчитали направление и расстояние: предполагаемый город какоморфов должен находиться в восьмидесяти стадиях к югу от Черепаховой.
Река называлась так, ибо некогда здесь и вправду обитало множество речных черепах; а нынче то, что выползало на берег, было асимметричными слепками грязи, гальки и зеленых мышц, свитых из подгнивших водорослей. У некоторых были даже панцири — из черного льда, тающего под солнечными лучами, — и по нескольку лап. В угловатых черепушках ворочались гравиевые мозгёнки.
Господин Бербелек установил для вылазки жесткие сроки: если они не доберутся до цели за три дня — то возвращаются, несмотря ни на какие обстоятельства. Восемьдесят стадиев сквозь джунгли — непростое дело даже при ровном керосе. Желание войти в страну таинственной морфы высказали почти все участники джурджи — лишь Веронии и Ап Рек не слишком заинтересовались, — но, поскольку Н’Те твердо отказался посылать своих воинов за реку, экспедицию пришлось ограничить рекогносцировкой в несколько человек. Только когда они найдут хороший и безопасный путь, можно подумать о массовом переходе. Господин Бербелек, правда, мог попытаться надавить на Н’Зуи, но предпочел не пробовать; какого бы успеха он ни добился, раньше или позже за него придется заплатить потерей части отряда. Игра не стоила свечей, негры уже начали выбывать, как и предвидела эстле Амитаче. Еще в Марабратте какоморфия затронула ховолов и хумиев, те не хотели идти, копыта их пускали корни во влажную почву, на ночь приходилось втаскивать их на камни. Рога ховолов за ночь выгибались невероятным образом, Попугай рассказывал, как Н’Зуи пытаются прочесть в их абрисах послания от богов; поскольку сами негры привыкли морфировать рога своего скота, абрис их говорил о Форме рода и племени. Зато длинная шерсть хумиев начала выбрасывать пурпурные бутоны. Во время путешествия сквозь джунгли к Черепаховой из них выросли асимметричные цветы. Ночью к ним слетались пламенеющие насекомые, выдыхаемые храпящими неграми. Один подавился и умер во сне; Мбула Коготь разъял его труп, вынул легкие — они сияли настолько ослепительно, что приходилось отводить глаза. Гауэр Шебрек купил легкие умершего у Того, Кто Отгрызает, за две драхмы. Белых какоморфия пока не затрагивала, их Форма оставалась сильнее — но ведь на то большая часть из них и была аристократами. Господин Бербелек опасался за Портэ и Антона, а также за молодежь: Алитэ, Клавдию, Авеля. Именно из-за них он приказал отодвинуть лагерь джурджи от Черепаховой. Пусть пока поохотятся в северных джунглях, там тоже хватает самых разнообразных какоморфов — буквально намедни Ливий зарубил деревянную мартышку на змеиных лапах — хотя на деле кераунет оказывался не слишком-то полезен в такой чаще. Зайдар раздавал желающим охотиться копья, мечи, ножи. Такова джурджа: лицом к лицу с тварью, в напряжении мышц, с кровью на острие, ее либо твоей. Конечно, если тварь кровоточит; от мартышки только щепки летели. В спине ее оказалось дупло, а в дупле она носила маленькую обсидиановую фигурку, колючее яйцо. Тобиас спрятал его в своих вьюках. Ночью яйцо пропало, кто-то, верно, его украл.
Господин Бербелек шел сквозь Искривленные джунгли ровным спокойным шагом, глядя под ноги, обходя корни деревьев и узлы лиан, стараясь ступать на голую землю и камни — что в джунглях почти невозможно. Сразу же его опередил нимрод: он будет вести, единственный, кто никогда не утратит ориентации. Шебрек, правда, захватил с собой компас. Вскоре небо полностью скрылось за плотной крышей джунглей: спутанные, свитые, сросшиеся короны деревьев и того, что здесь росло вместо деревьев. Истязаемый керос выворачивал наизнанку любые формы. Уже не было ни растений, ни зверей, на которых Иероним мог взглянуть и с уверенностью сказать, что они принадлежат к тому-то и тому-то виду, и таково-то их имя. Перейдя Черепаховую Реку, они перешли и границу языка. Приходилось искать приближенности в усложнениях, перевертышах, в искажениях известного. Например: не дерево, но одеревеневшая мышца, вырвавшаяся из-под земли на шестьдесят пусов, устремленная к небу конечность погребенного под джунглями великана. Или: не лиана, но извилистое пламя (и прикосновение — обжигает). А другая лиана — напряженная вена, в которой пульсирует темная жидкость. И еще лиана — коса человеческих волос длиной в стадий. Или: птица о шести крыльях. (Зайдар ее подстрелил; птица упала; тотчас воскресла и закопалась под ствол крокодилового дерева.) Или: укорененные камни, кладущие яйца. Шебрек уже ни на миг не закрывал свой альбом.
Пока как-то обходили их какоморфные хищники. Зайдар шел впереди, Завия позади. Лишь бы только ничего не вывалилось из джунглей, не выпрыгнуло сбоку, не схватило за ногу, не добралось из-под земли… Ну не думать о таком! Жертву можно распознать точно так же, как раба, — будто бы ничем не отличается, но достаточно просто взглянуть, и уже знаешь: этот проиграет, а тот уступит.
Шулима шла сразу за Иеронимом, ровняясь с ним, когда джунгли позволяли.
— Как ты и хотела: вместе вглубь Сколиодои.
Она слегка усмехнулась.
— А ты — нет?
— Ты хотела, чтобы я хотел.
— Бедняжка. Что же я с тобой сделала. А ведь столько развлечений ожидало тебя в Воденбурге и Валь дю Пле.
Он громко рассмеялся, даже нимрод к ним повернулся. Но господин Бербелек чувствовал, как вместе со смехом изгоняет из себя в эти мрачные джунгли некую флегму души, злую желчь, выплевывает старые струпья, гнилую кровь. Не замедлив шага, он притянул и поцеловал Шулиму. Сопротивлялась ли она теперь? Позже он даже не мог этого вспомнить, оно стало неважным — Форма была его. Оторвавшись, он безотчетно сощелкнул с ее груди песчаного комара, что уже буравил медную кожу, жаждал крови.
Все были в шальварах с узкими штанинами и в сапогах с высокими голенищами, юграх или чем-то подобном. Не прошло и нескольких минут, как пот уже стекал по груди и спине. Привлекал насекомых Сколиодои, будто мед — пчел; а может, это и были эдакие какоморфированные пчелы. Их убивали, едва те присаживались на кожу. Порой те гибли от одного прикосновения, порой — приходилось давить их с заметным усилием: улитки с крыльями бабочки, стрекозы с железными туловищами, пауки с ледяными костьми. Шулима сняла со спины Иеронима черную гусеницу с сегментами тела, наполненными аэром, — та парила в воздухе, свиваясь в баранку и распрямляясь снова. Может, и стоило набросить какую-то куртку, толстую рубаху, льняной гиматий — но было слишком жарко, здесь властвовали большая влажность и духота.
Чем дальше на юг, тем большее смешение стихий. Вскоре все уже кашляли, выплевывая лезущий в рот песок: стекловидные частички носились в воздухе, посверкивая в полумраке, — ранящий кожу твердый туман. Воздух пах старой гарью; на вкус был таков же. Ухудшилась видимость. Вода стекала по стволам деморфированных деревьев, брызгала из лиан, била из скрытых источников спиральными водовзносами, подхватывая камни, ветки и маленьких зверьков; бежала по тропинкам большими, с собаку, каплями: уплощенные шары мутной жидкости, шныряющие темными зарослями, то здесь, то там, отскакивая от преград, вползая вверх по склонам. Господин Бербелек проткнул одну риктой. Зашипела и разлилась грязной лужей. Это была Вода, гидор, но не в Форме Воды. Что до Огня, то вскоре они переступили еще одну таинственную границу Сколиодои, и с этого места большая часть встреченных зверей была с шерстью из миллионов маленьких язычков пламени, шкуры из огня, панцири из лавы, ярились в полутьме даймоническим сиянием. Этих какоморфов замечали без труда, особенно когда те с достоинством плыли над их головами сквозь эту взвесь аэра, гидора и ге, что выполняла здесь роль воздуха. Временами кто-то срывался в быстрый полет, прыжок, бег — раз, и настигал жертву. Одна из тех жертв взорвалась, будто осадная мина, осыпаясь на охотников мертвым дождем, а полоса воздуха между какоморфными деревьями просияла зеленью.