Яцек Дукай – Иные песни (страница 114)

Это общее правило «читателя как со-творца произведения» довольно часто учитывается и самими авторами. Автор тогда совершенно сознательно запускает маховик реинтерпретаций, разниц восприятия текста. К таким авторам, думается, можно смело отнести и Я. Дукая. А к текстам взывающим, требующим своего перечитывания и постоянного добавления новых и новых смысловых контекстов, относятся «Иные песни».

В идеале, дочитав этот роман до конца, необходимо начать читать его сызнова, вооружившись знанием сюжета и фабулы, — и незамеченные дотоле нюансы заиграют новым светом. «Иные песни» — удобный роман для вдумчивого читателя: он доброжелателен по отношению к нему. Здесь можно как встроить события книги в актуальную для нас традицию (культурную, философскую, политическую…), так и создавать новый мир, искать отличий и линий напряжения относительно знакомой реальности и известной истории.

Важными становятся любые частности: имена персонажей, разговоры и оговорки их, детали описываемого мира, правда и ложь, изрекаемая персонажами, сдвиг оптики романа в зависимости от того, кто является в текущий момент рассказчиком, и насколько мы можем доверять ему как повествователю. Деталь требует, чтобы ее не просто заметили, — она требует, чтобы ее встроили в более общую и более широкую схему. Так происходит с одной из стран в мире романа: с «манатским халифатом Кордовы». Или с системой летоисчисления («После Упадка Рима»). Или с мифологией Владычицы Луны, в которой автором тщательно сплетаются Крит, Луна, Мать богов, змеи, смерть и воскресенье…

Любая из частностей этих позволяет вдумчивому читателю выстраивать в своем сознании цепочки интерпретаций, усложняющих открывающуюся через сюжет картину происходящего.

Уже само начало романа («Туман вился вокруг дрожек, в мягких очертаниях бело-серой завесы господин Бербелек силился прочесть свое предназначение. Туман, вода, дым, листья на ветру, сыпучий песок и человеческие толпы — в них видно лучше всего») задает и коду, и базовую образность романа, к которой автор станет возвращаться в «Иных песнях» раз за разом, раз за разом же имитируя вьющееся вращательное движение, с которого роман начинается.

Итак, в «Иных песнях» важны детали. Но, даже замечая эти детали, читатель не может быть окончательно уверен, что вычитываемые им смыслы — авторские, а не система сверх— и над-интерпретаций. Впрочем, с некоторого момента и самый вопрос этот теряет смысл, поскольку, согласно теореме Томаса: «Если ситуация мыслится как реальная, то она реальна по своим последствиям».

Самым простым примером стали бы, как мне думается, имена. Ибо в романе воистину «Имя — это Знак».

Потому, например, Авель, едва появившись на страницах романа, — обречен, а история его попытки «реанимировать» отца, сделать того достойным былой славы, может быть увидена в свете не только «фрейдистском», но и «библейском» — причем обе интерпретации будут прекрасно уживаться и на страницах романа, и в сознании читателя. История Авеля Лятека, сына Бербелека оттеняется историей о первом завистнике, первом убийстве и первой невинной жертве.

Потому и конечное возвышение Алитэ, чье имя возводится к греческому «алитейя» — «истина», совершенно перестает удивлять: ведь, как и сказано уже, «имя — это знак».

«Шулима Амитаче», «Ихмет Зайдар», «Кристофф Ньют» — любое имя готово рассказать нам историю, дополняющую сюжетные линии, связанные с его персонажем. Готово создавать образ двойного (а то и тройного) дна. И даже если дно это оказывается нарисованным на холсте очагом — не факт, что за картиной на стене не кроется потайная дверца, уводящая нас в новый мир под новым небом.

Значимы в романе и имена кратистосов и кратист: очень часто они отсылают к персонам мифологическим и историческим — а значит, и к сюжетам, которыми нам эти персонажи известны. Даже индивидуальные черты их — суть отражение черт тех, чьи имена они носят. Тор, воюющий с Чернокнижником за Север, — зеркальное отображение скандинавского бога-громовника, бога воинской доблести, что сражается с помощью волшебного молота против инистых великанов и прочих чудовищ скандинавской мифологии. В отличие от своего мифологического отца, Одина, Тор — прямолинеен, прямодушен и предельно честен. И читателю должно бы держать это знание в голове, например, в эпизоде военного совета у стратегоса Бербелека.

Не менее значимы и детали, из которых выстраивается образ героев или событий. Особенно ярко, наверное, это видно в Шулиме Амитаче, дочери сильнейшей из кратист, некогда изгнанной с Земли на Луну. Любая дочь в (мета)физике романа — не просто плоть от плоти матери, она в некоторой степени «эйдолос», «подобие» ее. («Именно Алитэ притягивала взгляды, сосредотачивала на себе внимание прохожих, достойная дочь Марии Лятек. Разве не такое бессмертие обещано людям? От отца к сыну, от матери к дочери — то, что не умирает, манера говорить, манера думать, манера двигаться, манера выказывать чувства и манера их скрывать, манера жизни, жизнь, человек».)

И уж тем более это относится к дочери сильнейшей из кратист.

Мать Шулимы рождена на Крите, она впитала в себя всю символическую аксиологию острова — и передала ее дочери. Образность Луны, власть над животными, символика змей, воды, колдовства — все это лежит в подложке событийной канвы, проявляется деталями и детальками, все это создает необходимый автору флёр богоподобия и отблеска седой древности, оттеняющий Шулиму. По сути, когда Шулима в середине книги признается Иерониму Бербелеку в своем происхождении, читателю остается только радостно вздохнуть и сказать: «А я знал, что это „ж-ж-ж“ — неспроста!»

Наконец, структура романа, соотношение отдельных его частей.

Первое, на что обращаешь внимание, — нумерация глав. Она опирается на греческий алфавит — это путь от «альфы» до «омеги» (не без привычно евангелических смысловых отсылок, кстати). Но в романе нет двух глав: между частями II и III, а также частями III и IV, «каппы» и «омикрона» соответственно, — и нет событий, к этим главам относящихся. Сам автор склонен объяснять это своего рода стилизацией под «погибшие произведения древнегреческой литературы», но нельзя не отметить, что подобный шаг и увеличивает достоверность текста. Он превращает текст из «сочинения-написанного-здесь-и-сейчас» в «рукопись-найденную-при-странных-обстоятельствах» (прием вполне знакомый читателю — вплоть до «Имени розы» У. Эко, «Дневника, найденного в ванной» Ст. Лема или «Отягощенных злом, или 40 лет спустя» А. и Б. Стругацких).

Но и отдельные главы романа — перемигиваются, отражают друг друга, не позволяя, тем не менее, говорить о закрытой, симметричной структуре. Главный герой проходит свой путь до финала, но мы не можем утверждать наверняка — движется ли он по замкнутому кругу или по спирали, восходящей или нисходящей. Начальная глава и первая глава IV части — обладают сходным антуражем, в первой и в последней части нас ожидают главы со сходным названием («Как Чернокнижник»), открытый, казалось бы, финал романа — отзеркаливает видение господина Бербелека, которым завершается первая глава, видение, которое мы, прочитав роман, можем посчитать пророчеством. Но окончательного ответа на вопрос «круг, спираль или прямая?» мы так и не получаем.

Впрочем, одно можно сказать с уверенностью: все сюжетные ходы и поступки героев выводимы не только из их образов, из того, что мы о героях знаем, но и из базовых физических и метафизических условий мира «Иных песен». В крови лунных жителей горит пирос, кратисты и кратистосы — плоть от плоти породившей их земли, эфир движется вечными круговыми эпициклами. Мир — это данность, о которой автор не забывает никогда. И если это не облегчает интерпретацию, то, по крайней мере, дает представления об ее правилах.

Заметим еще, что на вопросы польских читателей об истинном объяснении окончания «Иных песен» автор дает следующий ответ: «Истинных интерпретаций — несколько; таков был замысел. Под пытками из меня никто не вытянет „официальную“ экзегезу. Для этого есть текст, чтобы отвечать на такой вопрос самостоятельно, — автор здесь обстоятельство сопутствующее и необязательное».

То есть диада «автор — текст» с необходимостью и согласно авторскому замыслу дополняется третьим звеном, читателем — как своего рода интерпретативным механизмом. Читатель выступает как со-творец текста. Но нам следовало бы остеречь: читатель и вправду меняет текст, предлагая собственную его интерпретацию, — но и текст меняет читателя.

Ведь Форма обладает силой и в нашем мире.

Сергей Легеза

Примечания

Прежде всего — несколько предваряющих замечаний.

Во-первых, следует иметь в виду, что само наличие примечаний к роману — акт волевой со стороны российского издателя и переводчика: польские издания «Иных песен» примечаний не предполагали. Автор любезно согласился лишь на затекстовые примечания, которые не мешали бы погружению читателя в события и реалии романа.

Во-вторых, примечания, здесь размещаемые, в подавляющем большинстве случаев относятся к понятиям, терминам и реалиям, которые совпадают с актуальной для читателя реальностью. По сути, мы всего лишь размещаем здесь общие справочные сведения, совершенно исключив толкования и объяснения фантастических элементов и дополнительных смыслов романа. Эти последние в примечаниях представлены исключительно «этимологически», через указание, например, древнегреческих корней в авторских неологизмах мира «Иных песен».