Яцек Дукай – Империя туч (страница 4)
"Не знаю".
Рейна – это имя из Нихон. Настоящее имя бабки другое. Она не произносит его вслух.
Родом она не южных островов. Род ее не прибыл сюда из империи Аматерасу. Она не дитя географии Идзанами.
Прежде чем подданные императора захватили их в свое владение, эти горы и леса, реки и тучи укрывали народ айну.
Прежде чем их освятила Аматерасу эти горы и леса, реки и тучи почитали богов-медведей.
Бабка Рейна шепчет в ночь древние рассказы перехода: о богах, принимаемых и потребляемых людьми, а так же о людях, принимаемых и потребляемых богами. Кийоко спит, но слушает. Слушает, но – спит.
Бабка Рейна всякий раз приветствует Кийоко одинаково: "Кто ты такая?".
Наконец Кийоко поняла, что бабка Рейна вовсе не забывает. Что это не у бабки Рейны дырявая голова. "Кто ты такая?".
"Не знаю".
Так Кийоко отвечает доктору Ака и супруге доктора Ака. Кийоко говорит правду.
Доктор Ака обучает их сокки. Сокки – это искусство скорописи.
Бесконечно предусмотрительный император открыл Страну Богов переменам, в том числе, изменениям в самом способе осуществления власти. Творятся новые законы. Творятся новые учреждения. Нихон должна догнать и перегнать Запад, то есть сделать то, то же самое, что и Запад, только быстрее и лучше. Чтобы иметь парламентаризм, необходимо иметь политические партии, необходимо иметь выборщиков и избираемых, а еще политические дискуссии и ангажированную прессу. Язык становится орудием массовой политики. Тем не менее, в одном месте и в одно время речь одного человека способна выслушать небольшая часть лиц. Зато прочитать напечатанную запись выступления могут сотни тысяч.
В отличие от латинского алфавита, ни китайские ханджи, ни японские кандзи и кана не позволяют записывать речь в момент ее произнесения. Даже чистая хирагана, хотя и основанная не на знаках идеи, но на знаках звуков, слишком медленна для этого. И тогда Коки Такусари придумал систему сокки.
Имеется круг из восьми основных звуков японского языка. Доктор Ака открывает
Для Кийоко письменность сокки походит на очертания животных на бегу. Длинные волнистые линии – словно профили диких спин, вычерченные одним движением руки.
И только лишь из этих быстрых касаний кистью извлекают значения дл образов и мыслей.
Доктор Ака обучат сокки четверых детей Помилованных.
Сокки Кийоко не походят на какие-либо известные доктору знаки. Это не система Коки. Это же ни хирагана, ни катакана. Линии сворачиваются, пересекаются, образуя формы, которые невозможно описать.
Доктор Ака подозревает, что Кийоко сама не способна их прочитать. Что это не письменность, а живопись.
И он просит переписать ее сокки на кандзи.
Кийоко переписывает. И звучание кандзи Кийоко совпадает со звучанием продиктованной речи – только значение кандзи Кийоко очень часто совершенно иное, чем значение тех, которые доктор Ака видит перед собой в оригинале.
Супруга доктра скрупулезно собирает листки со скорописью Кийоко.
Вечером, в задумчивости, с горящей папиросой.
"Откуда ты берешь эти знаки? Что это означает? Тебе они знакомы заранее? Или ты всякий раз создаешь их заново?".
"Не знаю". С широко распахнутыми глазами извечного любопытства, откровенная, словно сокол в полете. "Не знаю".
Так Кагаку-сан тренируется в лучном искусстве, так Кагаку-сан исчезает и рассеивается, и так лучное мастерство попадает в цель в горной тишине. Кийоко сама практически исчезает, втянув в себя вдох прохладного воздуха.
Двенадцать лет жизни, и сделалось очевидным, что левая рука Кийоко никогда сравнится с правой рукой Кийоко.
Правое плечо выше, левое – ниже. Плечо здоровое и плечо, отравленное завистью перед вторым плечом.
Господин Айго посоветовал Кийоко тренироваться в стрельбе из лука. Господин Айго знаком с семейством Кагаку, в котором еще с начала эру Токугава передавалась рюха храмовой стрельбы из лука из-под Киото: Никурин-ха. По просьбе господина Айго они же примут ученицу из самурайского рода.
У Кагаку Казуки, сына старого господина Кагаку, фигура мускулистого Будды. Он опускается на колени, чтобы сделать выстрел, сдвинув черное кимоно, а пот или роса блестит на его шарообразном брюхе. Кюджуцу Никурин-ха требует не только послать стрелу из одного конца зала Самъюсанген-до в другой, но и чтобы там она попала в цель. Лук выше лучника.
На рассвете, именно тогда Кагаку тренируется чаще всего, тень лучника достигает цели длинным когтем. Вокруг настолько тихо, что Кийоко слышит, как стебли травы выпрямляются из-под нажима когтя-тени.
Кагаку-сан выпускает стрелу.
Тень стрелы опережает стрелу.
Стрела летит так долго, что у Кагаку-сана есть время опустить лук и обратить взор на Киоку.
Стрела путешествует столь долго, что ей не нужен лучник.
Кийоко не шевелится, не мигает, не говорит.
Кийоко нет. Нет и Кагаку-сана. Нет и лука.
Двенадцатый год жизни: между выдохом и вдохом.
Девочке дали меньший лук, чтобы тренировать суставы и спину. Ей складывали позвоночник, руки, шею, голову, запястья, бедра, диафрагму, пальцы кишки, легкие, сердце, глаза, мысль. Подсчитывали повторения. Первые годы она должна была стрелять в соломенный цилиндр, отдаленный на десять сяку.
Сама она предпочитала глядеть, как стреляют другие. И Кагаку-сан под конец предпочитал, чтобы его стрелы достигали цели на глазах исчезающей Кийоко.
На рассвете над Окаму и поворотом реки. На углу на восточнм склоне Горы Пьяной Луны. Во время росы.
Такова рюха рода Кагаку: искусство стрельбы из лука без себя.
"Муга – это красота мира для никого и без никого. Муга – это совершенство единства. Почему левое плечо завидует правому? Нет желания, ни у кого нет страха, и нет ошибки, когда нет тебя и не-тебя. Ты спотыкаешься, всегда мы спотыкаемся о ту грань: границу между тем, что является тобой, и тем, что тобой не является". Вдохни воздух. "Границы нет".
"Границы нет".
"Границы нет. Муга – это одно громадное отсутствие. Муга – это огромная любовь. Это точность меча и бесконечное милосердие просвещенного. Стреле не нужен лучник. Совершенство не нуждается в "я". Нет границы, моя Кийоко". Вдохни себя.
Только она никогда не попадет в цель, более отдаленная, чем тренировочная солома.
Двенадцатый год жизни, и те рассветы тишины напряженного тела лука, каждый второй день; утро рангакуся и сокки, каждый второй день маленькая Кийоко в сером кимоно шажок за шажком ввысь по крутому склону, а между сонными горами перекатываются шелковые облака, сверчки заставляют вибрировать траву. В руках – книги. В руках – лук.
Ты не удивляешься? Святой пустоте внутри ребенка, превосходному "ничто" за чудной улыбкой девочки.
Одно Солнце блистает в каждой капле росы – в каждой росинке, одно и то же Солнце.
Тучи на земле – дома на небе – мир переворачивается на другой бок. И это тоже случилось тем годом двенадцать раз, в двадцать пятый год года Мейдзи. Она отправилась собирать грибы мацутаке в лесу красных сосен, ункаи же поднялся, вопреки времени дня и поры года, заполняя долины и перевалы, и Кийоко затонула в облаках. Ей снилось, что по небу плывут армады странных домов, будто кубики, вот только когда же она спала? На ходу? Когда плыла? На футонах облаков.
Она выходит из волны неспешных волн белизны на высоте луга Трех Долин. Полуголые работники, трудящиеся на строительстве железной дороги показывают ее друг другу пальцами.
Серое кимоно Кийоко – беззвучный водопад тумана – девочку выплюнул Рюджин. На нее показывают пальцами: Мусуме Ун; Мусуме Ун.
Затеряться в ункаи – это означает затеряться между небом и землей. На деревянной башне под склоном сидит старый ямабуси и дует в раковину джинкаи, как только отметит опасное понижение разлива облаков. Военная меланхолия пульсирует над лиственницами и соснами морской нотой. Затеряться в ункаи – означает затеряться в себя.
Через двенадцать лет она вышла на другие луга. Мир перекатился на другой бок.
Громадное, словно пагода, сердце стали вращается в воздухе над синей глубиной реки.
Из смоляных ям вырываются пузыри жирного дыма.
Офицер Министерства Колонизации в черном мундире галопом мчит на молодом сивом коньке вдоль болотистого берега.
На более высоких, чем сосен, мачтах, расставленных в блюдце долины – флаги со знаками Кайтакюси.
Ремесленники железа машут Кийоко и смеются.
"Что вы делаете?". "Суда для императора".
Ее угостили сладким абрикосовым соком, посадили на броневом боку локомотива. Грохот молотов щекочет кожу. Вокруг Кийоко бегает и покрикивает больше людей, чем до сих пор видела до сих пор.
Она размышляет о черно-белых городах варваров, выжженных на фотографиях доктора Ака. Размышляет о кандзи
В ноздрях – запах фруктов микан и погасшего костра.
Офицер спросил у нее имя, о том, как она сюда попала. "Заблудилась в облаках". Офицер спросил ее про дом. "Окаму". "Из Долин нет пути на юг и на запад. Есть только лишь гора, водопады и обрыв".