Яцек Дукай – Империя туч (страница 34)
Рейко проводит ее в зал Почитания Предков. Он рассчитывает на инстинкт возражения, раздражения, ревности. Кийоко осматривает художественные и учебные изделия, сделанные в дань уважения к пионерам технологии Духа с тем же спокойным любопытство.
В зале проведения торжественных мероприятий Благословенного Перемирия она приседает напротив диорамы, изображающей подписание мира после Первой Войны Империй. Среди персонажей она узнала министра Комуру и министра Витте.
Рейко считает, что это никак не усталость, что как раз такой эффект произвела на Кийоко высящаяся над вторым рядом дипломатов бычья фигура мрачного европейца в высоком цилиндре, с густой седой бородой.
"Станислав Вокульский, из страны поляков, вы ведь его знаете, правда? правда? Вы должны были его знать".
Удивившее всех Четвертое Условие правительства Его Императорского Величества Муцухито вынудило тогда европейские державы выделить независимую территорию для Речи Посполитой Польши. Только после того правительство достопочтенного Станислава Вокульского подписало Подтверждение Благословенного Перемирия. Кийоко пробегает взглядом по подсвеченным и увеличенным фотографиям из Появившейся Страны. Убийство президента Вокульского. Первые мосты Духа в Европе. Первый гайстцуг Варшава – Париж – Лондон. Туче-морские битвы на Балтике. Карта с границами перед Второй Войной Империй. Карта с границами после Второй Войны Империй. Карта с извилистой трассой стычек "Иннин" и "Ханиками". Предполагаемое место капотажа Сокола и Акулы Охоцких. Несколько за Северным Полярным кругом, несколько в Атлантическом океане, одно в Исландии, одно на Ньюфаундленде. История Тайных Союзов имени Эзава и Якуба. Коллекция фильмов, книг и комиксов, посвященных Гневу Братьев Небес. Городские легенды Европы: они до сих пор сражаются, похищая тучи из высоких метрополий Запада, превращая изумленных мещан в древних героев забытых войн.
Кийоко топчется вдоль невесомых шкафов, заполненных переводами беллетристики Благословеного Союзника Ниппон. Вынимает, перелистывает, откладывает, вновь вынимает, перелистывает, кладет на место. Для Сенкевича, которого знают даже дети в Окачи, здесь предназначена целая полка. Однажды Эзав дал почитать Кийоко
Доленга-Мостович, Виткаций, Прус – этих не знала. Перелистывает, читает.
На вершине третьей тучи Музея находится небольшой дзен-садик, с речкой, мандалами гравия и песка, с каменными лавками, покрытый дружелюбными тенями зелени.
Отчаявшийся Нобуюки пытается выдумать новую стратегию взлома в память старушки. Он обещает привести старейшего инженера Онся, память которого достигает времен ойятои гайкокудзина во Вратах Туманов. Пускай госпожа Кийоко подождет с четверть часика.
Кийоко поднимает посох. "Все уже, все. Не трудись. Я не помогу тебе". "Но вдь вы одна знаете, как оно было на самом деле!". "Не знаю".
Молодой человек ей не верит. Но проглатывает разочарование.
Постепенно его сжатые кулаки разжимаются. Помогает сад.
Тогда по-другому.
Господин Рейко: "А вам не жаль?". "Чего?". "Всего того, что прошло мимо вас". "Почему бы мне, скорее, не жалеть того, если бы это не прошло мимо меня?".
Господин Рейко: "Разве вы не помните тех желаний, амбиций?".
"Ай! Тот голос в ночи, который не дает тебе заснуть. Это не Справедливость, зовущая от чужого имени. Нет, нет. Нет справедливости в приговорах небес, стихий и географий. В порядке жизни и смерти. Нет. Ты сам, сынок, ведь чувствуешь власть муга, а я, я должна ее отрицать?
Погляди на танец воды. Почувствуй все, что омывает и протекает мимо камня. И теперь провозгласи Справедливость от имени камня".
Словно бы она вырвала из себя легкое и селезенку, чтобы высказать это.
Господин Рейко удерживается от того, чтобы противоречить ей. Сад помогает. Господин Рейко опускает веки. Вспоминает скучные поучения тренера по дзюдо из средней школы.
Вместо того, чтобы отрицать Кийоко, господин Рейко вступает в Кийоко. Господин Рейко полагает, что слова Кийоко – это наилучшее описание мыслей Кийоко, которое Кийоко способна ему дать, и он идет вдоль этих слов, словно по следу раненного зверя, к месту боли, к оригиналу, который отражается в мире данными словами.
Господин Рейко: "Не знаешь". "Не знаю". "Нет никакого доказательства. Нет какой-либо связи. Нет объяснения". "Не знаю". Он открывает глаза. Поет вода, шепчцт листья, зовет ветер. На крыше тучи, на вершине Духа.
Подвешенные в пустоте.
Он глядит на Кийоко. Размышляет.
Мыслит: Кийоко мыслит: господин Рейко мыслит.
На лице господина Рейко рисуется смертельная тревога.
Эта ночь вознесения кандзи огня. Я не спала. Этой ночью. Не видела снов.
Пишу с образов. Образы-картины появляются в письменности.
Кисть из кроличьего меха в моей ладони, камень из Дуан плачет тушью, простые движения для простых мыслей, так, как нас учила.
Передо мной – фотография неба в самом крупном увеличении.
Этой ночью вознесения кандзи огня. Пробужденные заревом горячих окриков.
Гляи! Над водопадом – красное зарево.
Мы пошли, словно на праздник цветения сакуры. Держась за руки. Вдыхая одновременно свои шепоты. Ведя себя потише в отношении ночи.
Вдоль речки. Вверх от водопада. Через мост.
Из деревушки, из городка, из горских поселений.
Языки огня уже сожрали крышу. Гудит вызволенная стихия. Перевернутые водогромы изкр вздымаются под самые звезды. Длится тяжелое сумо дыма и ночи.
В ритм выстрелов-расколов старой древесины – валится дом госпожи Кийоко.
Что же произошло – что столь неожиданная ярость огня, что такое начсилие жара.
Она держала там бутылки и коробки старой химии ждя проявки снимков.
Нет.
Жители Окаму отомстили за съеденных детей, затерявшихся детей.
Нет.
Люди из дзайбацу прокрались и подожгли после множества лет бесплодных судов.
Нет.
Перешептывания, крики, вздохи.
Никто не бежит за водой. Никто не спешит на помощь в пожаре.
Той ночью вознесения в небо кандзи огня. Мы стояли и глядели.
Пока не выплюнул последний гейзер сажи и искр, и вот, высвобожденные из древесины и бумаги взлетают на волне горячего воздуха – ряды, колонны и кубы железных кандзи.
Она строила их там годами.
Меняя корни. Перемещая их в низ, в бок, наискось. Поворачивая. Соединяя. Деля и соединяя.
И теперь – облака знаков письменности, словно цветы Будды, ссыпаемые Брамой с небес.
Раскаленные, они кроваво горят на коже ночи.
Тысячи, тысячи кандзи в бурных абзацах дыма и искр.
Вздымаются и увеличиваются: корень от корня, расталкиваемые горячкой ветра.
Мы поднимаем головы. Поднимаем аппараты. Читаем. Фотографируем.
Тучи жизни госпожи Кийоко пропаливают сухой мрак над водопадом, над вулканом и горами.
Читаем. Фотографируем.
Это ночь вознесения.
Каждый корень с разной стороны. Каждый из иного словаря. Как она нас учила.
Кисть в моих пальцах, и белая равнина бумаги до самого горизонта.
Почему я избрала именно эту, а не другую композицию.
Пишу.
清
聖
子
всегда чисто и свято дитя